Переписать прошлое

Историк Софья Чуйкина пишет о примете раннесоветского времени:

Исчезновение в послереволюционные годы старого и традиционного, а также появление всего «нового» и «большого» потребовало, чтобы все люди, без исключения, пересмотрели свою старую биографию и семейную историю и создали новую, советскую. <…>

Дискредитирующий эпизод имелся в биографии практически каждого гражданина, а в лояльной режиму семье мог обнаружиться родственник: эмигрант или «буржуй», кулак или депортированный, «социально опасный элемент» или «лишенец», исключенный из партии или «нетрудовой элемент» — кто-то, о ком не нужно было упоминать в анкетах, заполняемых на всех этапах жизненного пути. Правильное размещение фактов своей биографии так, чтобы скрытое не стало явным, было мастерством, необходимым для выживания. Искреннее незнание компрометирующих обстоятельств помогало успешному представлению своей биографии на публике, часто практикуемому в те годы. Поэтому некоторые факты семейной истории представители старших поколений во многих семьях предпочитали замалчивать.

Марина Соколова обратилась к истории своей семьи в 2010 году. Еще раньше ее бабушка пыталась собрать разрозненные сведения, однако имя Владимира Дегтярева оставалось лишь смутным упоминанием. Только спустя десятилетия выяснилось, что за этим именем скрывался соловецкий узник, создатель Соловецкого дендрария. Дальше Марина случайно наткнулась в сети на рассказ Зотова «Мексиканец».

— Когда я нашла эту историю, то подумала, что Дегтярев был абсолютным хипстером! — вспоминает Марина. — Это человек XXI века. Историю с садом можно назвать современной урбанистикой, а урбанистов никогда не любили. Дегтярев был пацифистом и хипстером, отлично бы вписался в 2010-е годы — в какой-нибудь стартап, проект по разведению лам. Но получилось, что он родился не в то время.

И добавляет:

— Иногда кажется, что Дегтярев был белым пятном в истории семьи, про него никто ничего не знал — возможно, это связано с лагерным опытом. Он выглядел белой вороной не только на фоне окружающего мира, но и среди родственников, большинство из которых были врачами и чиновниками.

читайте также

Строгий режим молчания

О чем не говорили в семьях репрессированных и как замалчивание возвращается в нашу жизнь? Исследование «Новой газеты Европа»

Мира Ливадина14 июля 2025

читайте также

Строгий режим молчания

О чем не говорили в семьях репрессированных и как замалчивание возвращается в нашу жизнь? Исследование «Новой газеты Европа»

Мира Ливадина14 июля 2025

Пришло время сравнить наши с Мариной пути поиска и результаты. Она рассказала о своей семье и об отце Владимира Дегтярева. Ранее его история была мне совсем неизвестна, если не считать краткого упоминания в автобиографии:

В середине XIX века (после февраля 1861 года) некоторые из моих родственников, как оказавшиеся безземельными, появляются на службе в Санкт-Петербурге, куда еще юношей прибыл и мой отец для окончания своего музыкального образования (скрипка). Прослушав курс такового по классу профессора Ауэра в консерватории и окончив его с отличием, он был приглашен в качестве солиста-скрипача в оркестр Государственного Мариинского театра русской оперы, где и прослужил четверть века.

В рассказе Марины она звучит несколько иначе.

Представьте себе — в Петербург из Полтавы приезжают мать и три дочери. Из мелкопоместного дворянства, ничего не имеющие за плечами. Три сестры — Вера, Надежда, Любовь — и мать их София. С ними брат Александр и кузен Николай Васильевич Дегтярев, отучившийся на тот момент в полтавской музыкальной школе. В столице потом он сделает блестящую карьеру и станет известным музыкантом. Это был отец Владимира Дегтярева.

Судьбы трех сестер в Петербурге сложились по-разному: одна увлеклась медициной, стала ассистенткой академика Павлова и не завела семьи. Служить любимой профессии тогда означало отказаться от личной жизни. Вторая стала дамой полусвета: она умела находить богатых мужчин и жить за их счет. Третья — прапрабабушка Марины — выйдя замуж за офицера, посвятила себя дому и детям.

Много позже ее дочь — бабушка Марины — сохранит воспоминания о дальнем родственнике, который в 1930-е годы появлялся у них в доме и обедал за общим столом. В то время она была еще совсем ребенком. Вот каким он ей запомнился:

Это был высокий старик, с длинными, до плеч, абсолютно белыми локонами. В те времена мужчины носили только короткую стрижку, потому его облик был очень необычен. Он занимал в Мариинском театре место первой скрипки в оркестре и считался лучшим скрипачом России.

Когда он приходил, сестры держали себя сдержанно и строго. Следили за осанкой, старались говорить тише и меньше. Появление этого гостя всегда неуловимо меняло обстановку в доме. Он занимался с сестрами музыкой: они по очереди играли гаммы на маленькой скрипке и записывали ноты.

Передо мной дело «Санкт-Петербургской конторы Императорских театров о службе артиста скрипача Николая Дегтярева». Этот документ, найденный в Российском государственном историческом архиве, охватывает шестнадцать лет службы Дегтярева — с 1880 по 1896 год. На 47 листах разворачивается история выдающегося скрипача, достигшего вершины своей карьеры, но постепенно теряющего возможность выступать.

С сентября 1881 года Николай Васильевич занимал должность первой скрипки в столичном Императорском оркестре. Это высшая позиция, к которой мог прийти музыкант его уровня. Однако уже тогда появились первые тревожные сигналы: в его личном деле сохранились записи о проблемах со здоровьем. Врачи советовали артисту сделать перерыв в занятиях музыкой — то на два месяца, то на более длительный срок, отправиться на юг, отдохнуть. Диагноз: «раздражение нервов, приливы крови к мозгу».

Со временем его состояние ухудшалось, обращения к врачам становились все чаще. В 1896 году Дегтярев подал прошение, в котором писал: «Прослужив 15 лет и окончательно расстроив здоровье, прошу назначить мне пенсию». Театральное руководство поддержало ходатайство, оставив на документе пометку: «Заслуживает внимания за весьма полезную и добросовестную службу». Следующие двадцать лет до революции Николай Дегтярев преподавал в музыкальных классах и женской гимназии.

Николай Дегтярев служил в оркестре Мариинского театра в один из самых ярких периодов его истории. В те годы оркестром руководил Эдуард Направник — легендарный дирижер, при котором в театре прошли премьеры опер Чайковского и Римского-Корсакова241, а на сцене дебютировал бас Федор Шаляпин. Добавим еще одну деталь — Николай Дегтярев был еще и скрипичным мастером, одну из его работ 1913 года можно найти в фонде коллекции Музея музыки в Санкт-Петербурге.

Но это документы — семейные же воспоминания, разумеется, хранят куда более яркие детали. У Николая Дегтярева дома собирался весь музыкальный цвет города, он был обладателем скрипки Страдивари, его связывала дружба с Владимиром Маяковским. По легенде поэт помог музыканту собрать коллекцию «трагических мужских лиц» — портретов, которые висели в кабинете Дегтярева и помогали артисту настраиваться перед сольными концертами. К сожалению, архивные материалы не подтверждают достоверность этих сюжетов. И все же они заслуживают упоминания — как отражение того, каким в семье запомнили легендарного родственника.

Беды начались в 1917 году. В семейной памяти сохранились свидетельства того времени — часть их была позднее отражена бабушкой Марины в ее воспоминаниях. По этим описаниям, дети Николая Дегтярева — сын и дочь — погибли при трагических обстоятельствах. От ужаса и переживаний умерла и его жена. Скрипка была конфискована «именем революции», в квартире Дегтярева поселили посторонних: в гостиной — семью дворника, в другой комнате — семью прачки. Книги из домашней библиотеки пошли на растопку.

Семейные предания хранят похожие на легенду упоминания о том, что именно в этот тяжелый момент в жизни музыканта вновь появляется фигура Владимира Маяковского. Считается, что поэт поддержал друга и помог сохранить коллекцию портретов: имена авторов на самых ценных картинах закрасили, чтобы уберечь от конфискации. Из всего имущества музыканту оставили лишь одну комнату — его кабинет.

В этом кабинете, по всей вероятности, после ареста сына Николай Дегтярев писал письма, добиваясь его возвращения из тюрьмы. Одно из них адресовано Екатерине Пешковой — первой и единственной официальной жене писателя Максима Горького. Датированное ноябрем 1926 года, оно сохранилось в архиве организации Помполит (Помощь политическим заключенным), которой руководила Пешкова. В послании отец просит смягчить участь сына.

читайте также

Дети репрессированных десятки лет борются в судах за жилье

Как семьям отказывают — даже несмотря на закон

Илья Андреев13 мая 2025

читайте также

Дети репрессированных десятки лет борются в судах за жилье

Как семьям отказывают — даже несмотря на закон

Илья Андреев13 мая 2025

Надо сказать, что в те годы тысячи родственников заключенных отправляли запросы Екатерине Павловне Пешковой. Она была одной из немногих женщин в Советской России, чье заступничество могло вернуть человека из тюрьмы.

А вот и само письмо:

Глубокоуважаемая Екатерина Павловна,

Я инвалид, 72 лет, бывший артист Государственного Академического театра Мариинской оперы, получающий пенсию второго разряда, очень слабого здоровья. Единственная моя опора — это мой сын, Владимир Николаевич Дегтярев, 42 лет, тоже инвалид, потерявший глаз. И вот 1 февраля 1925 года он был арестован и 22 июня 1925 года осужден на 10-летнюю ссылку на Соловки постановлением ОГПУ в Москве с зачислением предварительного заключения. Арест был произведен, как выяснилось впоследствии, по делу Архипова за № 192б, делу чрезвычайно запутанному и сложному. Я, как и сын мой, Архипова не знал и не имел с ним никаких отношений и столкнулись с этой фамилией в дальнейшем, когда удалось выяснить если не причину, по какой привлечен и осужден мой сын, то дело, по которому он был привлечен. К несчастью, арест сына и его осуждение совпали с арестами бывших лицеистов в Ленинграде, что усугубило все обстоятельства. Письменное ходатайство сына моего товарищу Калинину было подано им еще в ДПЗ в Ленинграде в 1925 году, на что я получил ответ от отдела частной амнистии ВЦИК с отклонением ходатайства постановлением Президиума ВЦИК от 17 сентября 1925 года за № 785/с, исх. № уп. 264/1518.

Затрудняя Вас, настоящим прошу не отказать мне в просьбе смягчить участь сына моего.

Глубокоуважающий и готовый на услуги, Николай Васильевич Дегтярев.

Ленинград, Васильевский остров, Первая линия, дом № 60, кв. 5.

Прилагаю при сем ходатайство мое в ВЦИК, прошу Вас, глубокоуважаемая Екатерина Павловна, пожалеть старика и дать ему возможность повидать своего сына.

На письме — помета рукой Е.П. Пешковой:

Передать партийное заявление в КРО245 Е.П. 30/X-26246.