В марте Национальный архив США открыл онлайн-доступ к документам членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) Адольфа Гитлера. Эти материалы, которые нацистская администрация пыталась уничтожить в конце Второй мировой войны, были частично сохранены, перешли под контроль США, а затем были переданы в Берлинский центр документации.
На основе этих данных газета Die Zeit запустила поисковик, позволяющий проверить, состоял ли человек в нацистской партии. За первый месяц работы сайт привлек около полутора миллионов пользователей.
Во времена гитлеровской диктатуры в НСДАП состояли примерно 10,2 млн граждан рейха. На сайте собраны документы на 4,5 млн партийцев из Центральной картотеки и 8,2 млн из местных картотек. Эти массивы частично пересекаются. В совокупности базы данных содержат данные примерно о 90% всех обладателей партбилетов с орлом и свастикой.
Не обязательно все из них были непосредственными участниками нацистских преступлений. Многие вступали в партию, чтобы получить привилегии или карьерный рост. На некоторых должностях на госслужбе или в армии после достижения определенного уровня быть беспартийным становилось уже неприлично. Точно так же в позднем СССР, начиная с уровня начальника цеха или заведующего отделом в НИИ, членство в КПСС фактически становилось обязательным.
Но само открытие архива и общественный интерес к нему говорят о том, что немцы хотят знать прошлое своих семей в позорные для Германии годы.
«Новая газета Европа» поговорила с берлинской журналисткой Юлианой Бардолим о реакции немецкого общества на открытие архивов, с исследователем Николаем Эппле — о сравнении немецкого и российского опыта работы с прошлым и с правозащитником Александром Черкасовым — о политике памяти в России.
Госбезопасность в ГДР, шок и десять банок шпрот
С момента своего объединения в 1990 году Германия прилагала большие усилия к раскрытию архивных материалов о работе спецслужб и при Гитлере, и позже. Гриф «секретно» был снят с архивов Штази — зловещей службы госбезопасности ГДР.
Так, в 1991 году был принят закон, согласно которому любой гражданин мог получить свободный доступ к своему личному делу и, в частности, узнать имена сотрудников Штази, которые им занимались, и внештатных осведомителей — «стукачей». Это было болезненно для бывшей ГДР: многие немцы из своих личных дел узнавали, что стучали на них много лет их собственная жена, или муж, или лучший друг. Были по-настоящему трагические истории: ссоры навсегда, распад семей, бывшие осведомители теряли работу и друзей, становились изгоями, были и случаи самоубийств.
Внешний вид центрального архива Штази, Берлин, Германия, 4 сентября 2020 года. Фото: Hayoung Jeon / EPA
Тем не менее многие немцы считали важным узнать правду. Но были и те, кто предпочитал не знать. Или уже знал. А состоявшие в НСДАП и вовсе почти не скрывались. Об этом «Новая газета Европа» поговорила с Юлианой Бардолим — берлинской журналисткой и художником.
— Как немецкое общество в бывшей ГДР восприняло открытие архивов Штази?
— Когда я говорила с Иреной Рунге [немецкая социолог, много лет бывшая осведомительницей Штази; после открытия архивов публично заявила об этом сама, не дожидаясь разоблачения. — Прим. ред.], она сказала, что сделала свой «каминг-аут», потому что узнали бы всё равно, и от этой судьбы она бы не убежала. И что у нее всё еще неплохо кончилось, потому что всего лишь соседи перестали с ней здороваться, при виде ее переходили на другую сторону улицы, это было еще не самое экстремальное. Но она до сих пор так живет, если жива.
Тем не менее я думаю, что по крайней мере члены семей и так знали. Ты не можешь скрыть, откуда у тебя вдруг в бедной саксонской семье появились три пачки дорогущего кофе арабика или десять банок шпрот. Расплачивались ведь и так: Рунге, когда сдала четверых своих знакомых, которые готовили побег через границу — их посадили, она им разрушила жизнь, — получила 200 дойчмарок и пачку кофе. Но она была идейная, ей было плевать на кофе и дойчмарки, она действительно хотела, чтобы этих «предателей компартии» пересажали. А в большинстве случаев, я думаю, так или иначе люди догадывались. Когда узнавали, где-то были совершенно трагические ситуации, а где-то пожали плечами, поняли, простили.
И еще насчет архивов Штази: сначала было такое ощущение, что сейчас все ринутся искать — но не ринулись. Не было такого, что каждый гэдээровец пришел и узнал, кто у него был в Штази. Испугались. Люди боятся знать правду. В моем кругу я знаю лишь несколько человек, которые после прочтения личных дел действительно с кем-то перестали общаться, да и то могло выясниться, например, что дедушка был диссидент, значит, хороший человек, но зато он был абьюзер и насильник: всегда есть вещи, которые могут эту карту перебить. Нет, не смотрят, боятся, не идут, пытаются замять это и так далее.
— А что насчет гитлеровских времен?
— О, это давно уже знали все. У кого предки были в НСДАП, кто был нацистским преступником. В 1960-х выходили целые митинги против отцов, «Gegen unsere Väter». Когда я поступила в университет, каждый разговор начинался с того, что «мой дед — старый нацист». А это уже поколение внуков, 1990-е, начало 2000-х. Информация была уже известна.
— Какой будет реакция современных немцев, если они узнают, что их предок был нацистом?
— Никакой. Штази — это свежая история, а нацизм — все-таки уже время прошло. Немцы привыкли считать, что все были нацистами, кроме тех, кто вписан в списки антифашистов и Сопротивления. Все остальные себя огульно считают все равно наследниками наци, поэтому по барабану, кто что еще узнает. Самые страшные вещи уже давно открылись и известны. Скорее может быть перекос даже в другую сторону: ты считал, что дед воевал за Гитлера и погиб на войне, а окажется, что он был дезертиром. Думаю, больше будет открытий даже такого рода.
Однако в комментариях на сайте-поисковике есть свидетельства от людей, которые узнали о принадлежности своих родственников к нацистской партии, и это стало для них шоком.
Россия: логика преемников КГБ, ЧК и НКВД
Тем временем в России в отношении сходной национальной трагедии — сталинского террора — происходит прямо противоположная динамика: государство борется с памятью о репрессиях, по максимуму выводя из общественной доступности информацию о них. Это уже репрессии в отношении тех, кто восстанавливает и хранит историческую память.
Старейшая и главная организация в этой области — «Мемориал» — еще в 2014 году была внесена в реестр «иностранных агентов», в 2021 году ликвидирована решением Генпрокуратуры. «Мемориал» продолжил свою деятельность под другим юридическим лицом и в 2026-м был объявлен «нежелательной организацией» в России. Закрыт и ликвидирован московский музей ГУЛАГа. По всей стране закрывают мемориалы жертвам репрессий.
Казалось бы, какой в этом смысл, ведь были уже и ХХ съезд КПСС с докладом о «культе личности Сталина», и освобождение политзаключенных, и их реабилитация. Опубликован «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, рассекречена часть архивов. В эпоху перестройки и в 1990-х вышло множество статей и книг о репрессиях, художественной литературы, кинофильмов, общество их осудило.
О том, какой смысл в такой политике и хотят ли россияне помнить об этой части истории, мы поговорили об этом с Николаем Эппле, исследователем исторической памяти, автором книги «Неудобное прошлое: память о государственных преступлениях в России и других странах».
— Можно ли сравнивать немецкую политику раскрытия архивов и российское отношение к ним?
— Все параллели нуждаются в контексте. Конкретный кейс про американский Национальный архив подчиняется административной логике американских архивов. База данных у них была с 1945 года. Они ее вывезли, в 70-е годы все было микрофильмировано, а сейчас, когда у них все фонды оцифровываются и выкладываются в публичный доступ, они это сделали. Это вызвало интерес в Германии, потому что в Германии как раз истекают сроки давности, после которых такую информацию можно делать публичной. Это будет, кажется, в 2028 году. Поэтому они немножко опередили, в Германии это еще нельзя.
[В Германии на данный момент доступ к документам о личном членстве в НСДАП доступен только родственникам тех, о ком идет речь, причем должно пройти не менее 100 лет после рождения человека или 10 лет после его смерти. Получение разрешения от государственных архивов занимает много времени. — Прим. ред.]
Другой кейс — падение Берлинской стены, когда восточные немцы буквально штурмовали архивы Штази. Для них это важно потому, что степень покрытия у Штази была колоссальной, огромный процент населения был осведомителями. Запрос мгновенный, борьба за архивы происходила сразу. Тогда политика ведомства Гаука (Йоахим Гаук — с 1990 по 2000 год федеральный уполномоченный ФРГ по управлению архивами Штази. — Прим. ред.) долго балансировала между тем, чтобы, с одной стороны, эти данные раскрыть, а с другой —не спровоцировать общественный раскол. И все равно это болезненная тема немецкой не только политики памяти, но и культуры, о ней многое написано, сняты фильмы, например, «Жизнь других».
Жители Западного Берлина, разрушающие Берлинскую стену, 10 ноября 1989 года. Фото: EPA / DPA
Контексты разные. Где-то архивы открывают сразу, как в Германии. Где-то это происходит десятилетиями, как во Франции, когда документы о коллаборационистах режима Виши были открыты только в 1970-е годы под давлением общества, потому что частью переходного пакта было то, что военных не судят. В Восточной Европе это было частью политической борьбы: еще сравнительно недавно Леху Валенсе припоминали какие-то формы сотрудничества. Где-то это реагирование на давление снизу, где-то элемент внутренней политики, где-то общественный договор, где-то логика чисто архивная.
— А какой логике подчиняется российская политика памяти?
Мне кажется, сравнение с Россией здесь не очень продуктивно. Открытие архивов как часть исторической политики — это один из элементов так называемого «правосудия переходного периода», наряду с судами над преступниками, люстрациями, компенсациями жертвам и их реабилитацией, мемориализацией и символической политикой. Все это имеет место при переходе от диктатуры, от массовых нарушений прав человека к демократизации. Задача этих мер — гарантировать невозможность отката к прежним практикам, тот самый императив never again.
И здесь сравнение с Россией не работает, потому что в остальных случаях мы имеем дело с переходом, транзитом от диктатуры к демократии, а в России ни о каком транзите говорить не приходится, мы имеем дело, напротив, как раз с откатом к прежним практикам. Соответственно, рамка переходного правосудия не работает. В России то, что происходит с архивами, подчинено нескольким логикам сразу, и логики общественной пользы или императива never again в их числе нет.
Зато есть логика ФСБ, отчетливо идентифицирующей себя как наследников ЧК/НКВД/КГБ и, соответственно, принимающей тему советского государственного террора на свой счет. И ФСБ пытается узурпировать в том числе архивы. С другой стороны, есть собственно архивная логика обеспечения сохранности документов и доступа к ним, и эти, бывает, иногда сталкиваются, там идет иногда довольно интересная борьба, исследователи об этом знают.
Люди, которые у власти в России сейчас, заинтересованы не в «никогда снова», а в «можем повторить», они пытаются блокировать разговор о советском государственном терроре, блокировать любую критику, и свободные игроки на это поле не допускаются. Потому что свободный разговор о советском государственном терроре неизбежно ставит вопрос о необходимости ограничения государственного произвола и ответственности за такой произвол в прошлом. Этот разговор угрожает самим основам существования российской власти в ее нынешнем виде, поэтому признание «Мемориала» и всех им сочувствующих экстремистами вполне логично.
— Как вы думаете, в российском обществе есть запрос на такую информацию? Или отношение скорее: «Ой, это было сто лет назад, не интересно»?
Это большой вопрос, просто на него не ответить. Вот в Германии мы видим довольно большой запрос на информацию о членах НСДАП. Здесь важен переход от коммуникативной памяти к культурной, когда это уже не папа-бабушка, которые что-то рассказывают, а умерший прадедушка, то есть это уже история: в семейной памяти этого нет, а хочется знать. Переход от коммуникационной памяти к культурной довольно сложно измерить социологически.
Что касается интереса к этой теме у россиян, он есть. Об этом свидетельствует, в частности, социологическое исследование 2019 г. «Преодоление трудного прошлого: сценарии для России», когда как раз пытались спрашивать людей в российских регионах о том, есть ли запрос на этот разговор. Запрос есть, но есть страх, что правда может расколоть общество. Когда «Мемориал» в конце 2016 г. опубликовал базу данных сотрудников НКВД, было много спекуляций насчет того, что это может спровоцировать раскол, что не надо ворошить прошлое. Тут много манипуляций, но страх такой у людей есть. И есть поэтому запрос на модерацию этой дискуссии: мол, мы хотим, чтобы был музей репрессий, но чтобы присутствовали историки и эксперты, которые будут этот разговор модерировать, чтобы не было эксцессов.
«Мемориал» тратил десятки лет на скрупулезное восстановление фактов о сталинских репрессиях в СССР и мониторит современные политические репрессии в России. В 2022 году за свою работу он был удостоен Нобелевской премии мира. Мы говорим с членом совета Центра «Мемориал» Александром Черкасовым.
— В России архивы НКВД и в целом сведения о сталинских репрессиях до сих пор по преимуществу засекречены. Но «Мемориал» вел огромную работу по восстановлению этой части истории. Как вам это удавалось?
— В России передача в госархивы архивов КГБ, намеченная в 1990-х, так и не состоялась. Была опубликована малая часть. Разумеется, не рассекречены документы, касающиеся агентуры, дела сотрудников.
«Мемориал» тогда вел сложные расследования: например, дела сотрудников глубоко засекречены, но после преобразования ГПУ в НКВД была переаттестация всего личного состава Главного управления госбезопасности с присвоением спецзваний. Приказы о присвоении спецзваний не были засекречены: в архивах удалось найти более тысячи таких приказов — почти на сорок тысяч человек.
Вывеска на входе в головной офис Московского правозащитного центра «Мемориал» в Москве, Россия, 23 ноября 2021 года. Фото: Сергей Ильницкий / EPA
В итоге мы имеем документы с 1935-го по начало сороковых. А все эти товарищи состояли на партийном учете, сведения о них — в архивах ЦК, их до недавнего времени можно было посмотреть. То есть какими-то очень окольными путями удавалось эти сведения найти, но это была большая работа: получать допуск в архивы, переписывать, сопоставлять одно с другим. Иногда что-то можно узнать из личных дел заключенных, если они сохранились, но что касается агентуры — она вся зашифрована под позывными: «Иванов, Петров и агент Хмурый», например, и редко можно установить, кто за ними скрывается.
— Это на всей территории бывшего СССР?
— В Латвии недавно открыли картотеку агентуры. В Украине сейчас есть доступ к архивам бывшего КГБ. Потому что ни Латвия, ни Украина не считают себя наследниками Советского Союза и не хранят так свято эти тайны. Но и там картина не полная: из республик перед распадом СССР многие архивы были вывезены в Россию и засекречены.
А где-то, может, и уничтожены: со Штази ведь тоже была интересная история — они пытались уничтожить документы, порвать на клочки и сжечь, но что-то пошло не так, и потом комиссия, занимавшаяся делами Штази, привлекала специальные программы, чтобы из клочков восстановить оригинал. Сейчас с помощью таких программ восстанавливают разбитые шумерские таблички. То есть где-то удалось восстановить, а где-то нет, и мы этого уже никогда не узнаем.
— Есть ли сейчас в России общественный запрос на раскрытие информации о репрессиях?
— Люди хотят, людям надо. Вспомним историю Дениса Карагодина, который расследовал убийство своего прадеда, крестьянина, расстрелянного в 1938 году, — и восстановил почти поименно и исполнителей, и их начальников. «Мемориал» почти 20 лет проводил конкурс для школьников «Человек в истории: Россия, ХХ век», на него были поданы десятки тысяч работ: истории семей, сёл, храмов, какие-то местные расследования по архивным материалам и устным свидетельствам.
Но говорить о запросе в условиях секретности… Советский анекдот: в 1980 году, когда коммунизм якобы построен и «каждому по потребностям», в мясном отделе гастронома висит табличка: «Сегодня потребности в мясе нет». Мужик спрашивает: «А рыба, товарищ?» — «А потребности в рыбе нет в соседнем отделе». Сегодня многие интересуются своей семейной историей. Но если нет доступа к архивам, то и «потребности в мясе» у нас нет. Потребность возникнет, как только возникнет возможность.
