«Агрессия может быть и от боли тоже»
Разговор с психологом о том, нормально ли радоваться смерти идеологических противников
2 апреля в петербуржском кафе во время встречи со сторонниками был убит «военкор» Максим Фомин, работавший под псевдонимом «Владлен Татарский». По предварительной версии следствия, бомбу, от взрыва которой и погиб пропагандист, принесла на встречу Дарья Трёпова. Поначалу СК возбудил дело об убийстве, но затем переквалифицировал обвинение на теракт.
После убийства Татарского пользователи в соцсетях разделились на две группы: одни радовались его смерти и хвалили Трёпову, другие же утверждали, что так ярко выражать свои эмоции — даже если погиб идеологический противник или просто плохой человек — аморально. «Новая газета Европа» поговорила с психологом, автором и тренером проекта «Психология стресса для журналистов» Ольгой Кравцовой о том, откуда возникает радость от смертей «врагов» у россиян и нормально ли это.
Когда мы не можем направить свою агрессию на источник того, что нас разрушает или что угрожает нам самим, мы направляем ее на что-то, находящееся на другой — опасной — стороне.
Но это не всегда относится напрямую к тому, что происходит, и это может совсем не влиять на происходящее.
— Почему люди делятся этими эмоциями публично, в основном, в соцсетях?
— Люди в соцсетях привыкли достаточно свободно выражать свои эмоции, там пользователи не считают нужным фильтровать свои высказывания. Иногда в момент экстремальных ситуаций или трагедий мы видим, как в соцсетях идут волны публично выражаемых эмоций. И если события имеют общественное значение, в этом участвует много людей. Сначала идут первичные эмоции — шок, скорбь, иногда злорадство. Потом идет волна критики о том, что люди скорбят не так, не по тем. «Где вы были?», «Почему не меняли аватарку, когда что-то произошло?» Люди всё время анализируют, правильные ли эмоции испытывают другие пользователи.
— И насколько нормально испытывать подобные эмоции?
— Война отвратительна еще и тем, что ставит перед нами такие вопросы. Эту проблему затрагивали литература и другие произведения искусства. Всё это — про рефлексию и попытки найти ответы на вопросы, можно ли проявлять насилие, если это ответ на другое насилие, насилие ради защиты.
Нравственные законы есть даже на войне. Например, нельзя убивать безоружного, раненого или человека, который сдается в плен, потому что он уже обезврежен.
Может быть, радоваться гибели врага в каком-то смысле уместно на поле боя — в противостоянии, когда радуешься, что ты сам выжил. Но в ситуации, когда ты мирный гражданский наблюдатель, радость от гибели человека — это перенаправление экзистенциального ужаса, который в итоге принимает достаточно извращенную форму.
Очень сложно помнить о том, что с обеих сторон фронта находятся люди. Мы расчеловечиваемся, соскальзываем со своих привычных ценностей, считая, что человека можно убивать, если он враг. И даже если ты сам не убиваешь, а просто радуешься тому, что человека с противоположными взглядами убил кто-то другой, — это очень опасный звонок. Поэтому агрессивный конфликт так сложно остановить — чем дальше, тем больше у каждой стороны накапливается причин для ответных действий. И каждый уже может сказать, что он защищается, что поступает так в ответ на чужую агрессию. И очень сложно остановиться в накручивании этих взаимных эмоций.
— Что можно сделать с этими негативными чувствами?
— Как человек, который занимается журналистской этикой, я бы сказала, что публичное выражение радости от гибели человека, каких бы он ни был взглядов, — неэтично. А как психолог я бы в каждом индивидуальном случае пыталась бы разобраться в том, какая боль стоит за этой радостью, как быть с этой агрессией, которая не находит иного выхода, чем через злорадство.
Нужно оставаться человеком. Но я это говорю, сидя в доме с крышей над головой, у меня рядом не свистят пули и снаряды. Человек, который постоянно живет с этим, чувствует себя по-другому.
