«Порезать и покласть»
Академик Юрий Пивоваров — о том, как «русская идея» раскрывается в украинской войне
Русская земля — «Эдем сладости», Русь —
новый «благоуханный» «виноград» (сад).
Семен Денисов, старообрядец
У этих заметок имеются два источника: тексты последних лет замечательного писателя Михаила Шишкина и потребность ответить на главные (по моему мнению) для сегодняшнего дня вопросы. То, что происходит сейчас в центре Европы, — это война Владимира Путина против Украины или война русского народа против украинского? А также: в чем заключается «русская идея», которую пытались сформулировать такие гиганты отечественной мысли, как Достоевский, Владимир Соловьев, Бердяев и др. Не забудем и графа Уварова с его знаменитой триадой («Православие. Самодержавие. Народность»).
***
Более или менее детальное рассмотрение этой проблематики приводит к неожиданным выводам («бывают странные сближения», «странная филиация идей» — Лев Толстой).
Так, чтение Шишкина оживило мое давнишнее предположение, что между «русской идеей» Достоевского и «перманентной революцией» Ленина (и др.) есть нечто общее. Согласно Федору Михайловичу, Россия обладает высшей истиной (православием) и обязана нести ее свет всем народом. А потому Константинополь, место рождения православия, должен принадлежать России. У Ленина Советская Россия — «отечество трудящихся всего мира»; она призвана распространять коммунистическую идею по земному шару. Правда, судьбы мировой революции связывались ее адептами с революционным процессом в Германии — на родине марксизма, который, по мнению сторонников этого учения, являлся высшей истиной в понимании истории человечества и программой «конвоирования» его в коммунизм. Берлин — центр мирового социализма, теоретический и организационный. Поэтому лозунг Красной армии Михаила Тухачевского «Даешь Берлин!» — не только и не столько целеполагание военного порядка, но философско-историческое «оправдание» этого дерзкого броска на запад.
Выдвину гипотезу: ленинский большевизм — это во многом обмирщенная «русская идея», сдобренная («обогащенная») современной, на то время, научной мыслью и передовыми, на то время, западными технологиями (конвейеры, тресты, лаборатории и т. п.).
Что же касается самого Запада (Европы, в первую очередь), то он совсем не безучастно и равнодушно воспринимал активность России в XIX–XX веках. Запад, как минимум, дважды останавливал победоносные русские рати, которые «несли истину» всему миру. Это Берлинский конгресс 1878 года (где «коллективная» Европа объяснила Петербургской империи, что ей не «все дозволено», и добивать Турцию она не даст, и что проливы — Босфор и Дарданеллы — в русское владение не попадут) и поражение Тухачевского под Варшавой в 1920 году.
И здесь возникает вопрос о русском империализме. Точнее, о том, что первично: это русский империализм облекается в формы русского мессианства — или наоборот? Вообще-то русское мессианство старше русского империализма на несколько столетий. С известной долей осторожности можно говорить о московском «мессианстве-империализме» XV–XVI веков. В середине XVII в. он мутировал в русское мессианство (Алексей Михайлович, идея всеславянского православного царства). Панславизм XIX в. есть «мини-бикини» (выражение Иосифа Бродского) русского мессианства. Но в конце XIX — начале XX в. русский империализм и русское мессианство уже были одно и то же. Их программа-минимум нашла свое воплощение в создании во второй половине XX в. социалистического лагеря.
Идеология сегодняшнего «Русского мира» представляет собой вариации «русской идеи» Достоевского и «русской идеи» Владимира Соловьева (это родственные сущности, но не одно и то же), некоторых изводов русской религиозной мысли первой половины XX в. (евразийство, Иван Ильин и др.), а также конспирологии и геополитики.
«Русский мир» — это «Москва — Третий Рим» и «Православие. Самодержавие. Народность» конца XX — начала XXI в.
***
Но послушаем Михаила Шишкина: «По Достоевскому, как отдельный человек приходит к Христу только через страдание, так и целый народ. Русские своими страданиями из поколения в поколение “заслужили” явить миру истинного Христа. Страдание как осознанный выбор представляет собой путь очищения. Для Достоевского кровавая, беспощадная история России — важное доказательство избранности соотечественников». Шишкин приводит слова Достоевского: «Я думаю, самая главная, самая искренняя духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного! У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье страдания, иначе счастье его для него неполно (дневник писателя, 1873)» (цит. по: Шишкин М. «Мои: Эссе о русской литературе». BAbook, 2024. С. 80).
Интересно, как бы отреагировали на эти слова герои «Колымских рассказов» Варлама Шаламова. Или погибавшая от голода и холода в аду ленинградской блокады профессор Ольга Фрейденберг. Что же касается страдания вообще, то я присовокупил бы причинение страдания другим. К примеру, братскому украинскому народу. Слава Богу, что существует «нечестивый, гниющий» Запад. Страшно подумать, что еще учинил бы русский народ-богоносец, окажись без этого ограничителя. Впрочем, в XX в. он уже показал, на что способен по отношению к самому себе и своим соседям, ближним и дальним.
Шишкин напоминает нам: «Внучка Пушкина выйдет замуж за племянника Гоголя... Из воспоминаний их дочери, Софьи Данилевской: “В 1918 году в наше имение Васильевку, которое раньше принадлежало матери Гоголя, ворвались чекисты. Они крушили и жгли все на своем пути … Мать Сережи и его бабушка закрыли собой перепуганного от сна ребенка. Прибежал на защиту, в офицерской шинели, и мой брат Александр. Просил бандитов не расстреливать ребенка. Тогда варвары расстреляли его и ворвались в дом родителей Гоголя. Злобствуя, они растрощили сапогами мебель, порубали саблями все портреты предков гения, которые висели в гостиной. На портрете Марии Ивановны, матери писателя, они выкололи глаза. Книги, что хранились во флигеле, выбросили во двор и подожгли. Но шел дождь, и они плохо горели. Тогда крестьяне разобрали по домам иконы и книги Гоголя, но они не пригодились в хозяйстве, потому что были очень малого размера. Ими нельзя было прикрыть ни макитру, ни казанок, нельзя было поставить на них сковородку. Гоголь любил читать в дороге, поэтому покупал книги, которые бы умещались в его кармане…”» (цит. по: Шишкин М. Указ. соч. С. 11).
Мне скажут: чекисты не относились к народу-богоносцу, они — выродки. Согласен. А крестьяне, которые разобрали по домам иконы и книги Гоголя? Они — «богоносцы»?
Но ведь были благородные белые! Были. Вот белогвардеец Василий Шульгин (принимал отречение государя императора — и был почетным гостем XXII съезда КПСС; эмиграция, арестован НКВД в Югославии, двенадцать лет во Владимирской тюрьме) описывает новогоднюю ночь 1920 года. Он в составе Вооруженных сил Юга России отступает. «В одной хате за руки подвесили “комиссара”… Под ним разложили костер и медленно жарили … человека. А кругом пьяная банда “монархистов” … выла “Боже, Царя храни”» (Публицистика русского зарубежья (1920–1945): Сб. ст. М., 1999. С. 317).
Мне вновь скажут: гражданская война — она как бы предполагает подобные эксцессы.
Читаем дневник Бунина. Он приводит свой диалог с некой девушкой, миловидной крестьянкой. Начало лета 1917 года. В сельскую местность, где жил тогда Иван Алексеевич, по слухам, должны были прислать пленных австрийцев. Девушка встревоженно спрашивает барина: верно ли, что к нам 40 тыс. пленных везут? «Сорок не сорок, а правда везут. — И кормить их будем? — А как же не кормить? Что ж с ними делать? — Подумала. — Что? Да порезать и покласть».
Таково движение юной души, которая, судя по бунинскому свидетельству, еще чиста, еще не заражена злом. Но первое душевное и умственное побуждение — порезать и покласть.
Русские мыслители конца XIX — начала XX в. любили порассуждать о первоинтуициях народа, которые во многом определяют судьбы страны. Отвечаю им из конца 20-х годов XXI в. Главной интуицией оказалось «порезать и покласть» (не только пленных, не только иностранцев — бери шире!). Как нам справиться со всем этим?
***
И вот — новые «окаянные дни». Шишкин вопрошает: «Хотят ли русские войны? Спросите у мобиков, которые бунтуют из-за того, что снарядный голод замучил — “нечем хохлов ебашить”» (Шишкин М. Указ. соч. С. 203).
А это — мудрый Анатолий Черняев подводит итоги жизнедеятельности народа-богоносца в XX в. Пытается объяснить, почему оказалась безуспешной перестройка Михаила Горбачева (это не совсем так, но не будем полемизировать). «Стало совершенно ясно, что великая и благородная идея — увести страну из сталинского тоталитаризма и построить некое новое, действительно народное общество — оказалась невостребованной. Дарованные с этой целью гласность и свобода развязали разрушительную силу, протестная и хаотическая энергия которой копилась десятилетиями… Оказалось, что нация, истощенная потрясениями XX столетия, уже не обладает творческой энергией достойного самой себя нового общества. Имперский ресурс, который был источником и импульсом возвышения и развития России, превращения ее в великую державу, был уже исчерпан. А другого не было, ибо на протяжении почти пяти веков российская нация — во всех своих характеристиках, положительных и отрицательных, — складывалась и набирала жизнеспособность именно как имперская. Поэтому, кстати, и была так податлива и терпима к тоталитарному правлению — будь то самодержавие или большевистская диктатура».
Здесь Черняев не во всем точен, но общий пафос его мысли совершенно справедлив. Как и большинство из нас, он недооценивал живучесть имперского импульса. Путинская Россия показывает: «жив, курилка»!
Но дослушаем Анатолия Сергеевича: «Разложение общества и государства… было неизбежно по самой природе совершенно уникального в мировой истории перехода (речь идет о перестройке — Прим. авт.) общества, закомплексованного и развращенного долгой диктатурой, к свободе, которую демократически и добровольно не организованный народ понял по-русски как “все позволено”. Для него искони свобода — это воля, сродни анархии. Началось хаотическое движение без всяких действенных правил. Процесс распада Советской державы… стал неудержимо необратим… Со свободой советский народ не справился и… сошел с исторической сцены» (Черняев А. С. Совместный исход: Дневник двух эпох, 1972–1991. М., 2008. С. 894–896).
Мое видение проблемы несколько иное. Но мнение одного из лучших политических мыслителей современности и одновременно крупного политика важно для нас.
Конечно, русский народ в целом исторически не сводится к тому горькому и постыдному, о чем писали Бунин, Шульгин, Черняев и др. Есть в нем и те, которыми можно гордиться. Но сегодня мы — народ-дрононосец, а не народ-богоносец. И вновь у нас, как это уже бывало, преследуют и мучают лучших.
Чтобы хоть какая-нибудь надежда на выздоровление сохранялась, нам необходимо отказаться от высоких самооценок, сладких иллюзий относительно прошлого.
Кстати, сколь сильны зараза ненависти, склонность к насилию, болезнь высокомерия и исключительности, обнаруживают не только современная Россия, но и Европа и США. Ведь все нынешние экстремистские движения суть следствие не одних лишь экономических трудностей, цивилизационно-технологических революций, волн массовых миграций, но прежде всего — активизации тех самых ментальных и моральных «ингредиентов», о которых было сказано выше.
***
Русская болезнь не уникальна, а, увы, — универсальна. Просто у нас она проходит в более острой форме. Это связано с особой ослабленностью народного организма и в высшей степени интенсивной активизацией микробов зла. Здесь действительно надо вспомнить, какой XX век устроила себе Россия.
К сожалению, немецкий опыт показывает: даже многолетняя критическая проработка прошлого, деятельность всегерманской организации «Политическое образование» (Politische Bildung), направленная на воспитание в гражданах демократического, антитоталитарного мировоззрения, не могут быть гарантией бесповоротного отказа от идей и практики крайнего радикализма. Того, что выдающийся социолог Лев Гудков назвал «возвратным тоталитаризмом».
Что же говорить о нас, о России? Здесь по-прежнему главный исторический герой — Сталин. Как будто не было семидесятилетних преступлений против человека и человечности. Как будто не написан «Архипелаг ГУЛАГ». А ядовитая зараза большевизма смешивается с безответственными утопиями «особого пути» («Sonderweg»). Пути, на котором нет прав человека, гуманизма, милосердия. Но есть угроза миру и позорное бахвальство: «можем повторить». На этом пути Россия встречается с северокорейскими, иранскими, китайскими друзьями.
Забыт благородный призыв Горбачева: давайте строить общеевропейский дом от Атлантики до Урала. Евразийские фантазии пришли на смену горбачевской мечте об общечеловеческих ценностях и его фундаментальной позиции: «СССР и США — одна цивилизация». Убежденность Михаила Сергеевича в том, что «инакомыслие есть мотор духовного и научно-технического прогресса», рассматривается как опасное заблуждение, преследуется как ересь.
А вот за эти слова: «Для нас ясна обязательность принципа свободы выбора», — последний генсек вполне мог бы угодить в «иноагенты». Летом 1990 года Горбачев издает Указ «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 1920–1950-х годов». То есть фактически заявляет о солидарности с жертвами коммунистического режима. Через тридцать пять лет культ Сталина вновь всеобъемлющ, вокруг него сплачиваются начальники и подчиненные, «скорохваты» (это Солженицын — о быстро обогатившихся в 1990-е годы) и бюджетники, деятели культуры и спортсмены, студенты и домохозяйки.
***
Жестко, но справедливо о российской ситуации сказала Светлана Алексиевич, лауреат Нобелевской премии по литературе: «Ясно, что мы придумали себе народ, народ какой-то совершенно другой. Мы все говорили, что же он молчит? И вот он заговорил. Когда он заговорил, стало очень страшно» (цит. по: Русское слово. Прага, 2022. № 7. С. 7).
По существу, о том же еще в конце 1980-х сказал Иосиф Бродский, тоже нобелиат: «…Россия — это просто урок того, на что способен человек. В этом веке она обнаружила совершенно феноменальную степень отрицательного потенциала, заложенного в человеке. Там уничтожили огромное количество жизней, были истреблены миллионы, — но чтобы истребить миллионы, нужны миллионы, которые будут истреблять, да? Поэтому в конечном счете Россия в каком-то смысле состоит из жертв и палачей… И палачей было довольно много. Я думаю, суть не в общественном, не в политическом зле, не в системе, а в том, на что способен человек. И Россия показала, что человек способен на зло невероятной интенсивности, невероятных размеров. Для человека, не знакомого с категорией первородного греха, — это шок… Мне знакома эта мысль, и меня это… не удивляет, меня просто интересует и в каком-то смысле интересовало всегда, в смысле скорее антропологическом, чем политическом» (из интервью польскому журналу «Tygodnik Powszechny», 1988, № 6).
Так закрывается тема русского народа как богоносца. При этом мы знаем: всяк человек способен на зло, но русский проявил (проявляет) здесь феноменальные способности. Лет тридцать назад Алексей Михайлович Салмин (ныне покойный), выдающийся ученый, человек универсальной образованности, мыслитель, обратил мое внимание на то, что отказ от идеи первородного греха — прямая дорожка в тоталитаризм. В XX в. русскому народу удалось ее осилить. А в XXI?
Подчеркнем еще раз: зло искушает не только русского — оно всемирно и наднационально. Но побеждает там и тогда, где и когда человек дает на него санкцию. Позволяет актуализировать зло.
Поэтому задача человеческой цивилизации — держать зло в узде. Именно для этого существуют религия, естественное право, демократическое государство, правопорядок etc. И всегда следует помнить слова «старика Иммануила» (Канта): задача человека — выход из состояния «несовершеннолетия». Это — всеобщее целеполагание. И только в этом смысле у человека (не народа, не нации) есть шанс стать «богоносцем». Это мало кому удается, но сам путь — благославен.
Итак, «русская идея» — и по Достоевскому, и по Соловьеву — не выдержала испытаний историей. Ее претензия не была обеспечена соответствующим потенциалом. Нынешняя попытка реанимации завершится крахом. Так сказать, наличные закончились …
***
Война в Украине имеет несколько измерений. Это война Путина против Украины (в интенции — против всего цивилизованного мира) — война путинского режима против становления украинской нации и государства (против их nation-building и их state-building) — война русского народа против украинского. И хотя ответственность у всех разная, она лежит на всех. От Путина — до меня.
