Доброе слово и мёртвому приятно

В последнем на сегодняшний день полнометражном фильме чилийца Пабло Ларраина «Мария» Анджелина Джоли, изображая Марию Каллас, пела под фонограмму оперные арии, пока чувствительные кинокритики волнами покидали зрительный зал (премьера фильма прошла в Венеции в 2024 году). Но, закончив с пением, Джоли/Каллас принимала хорошенькую дозу таблеток, перед ней материализовался выдуманный журналист, и она, пошатываясь, отправлялась с ним гулять по Парижу и рассказывать о своей выдающейся жизни и карьере.

К счастью для зрителей и, возможно, даже для особо чувствительных критиков, мини-сериал «Мои печальные мертвецы» почти целиком и полностью лишен пафоса и наследует духу интервью Марии Каллас самой себе. Это взгляд на травму, рану и, возможно, в саму бездну — из места, пропитанного чернейшим юмором. Именно он и делает этот взгляд выносимым. Чувство комичного, граничащее с абсурдом, не покидающее даже в самые сложные и тяжелые моменты, а одновременно эмпатия невероятной силы — основные отличительные черты прозы аргентинской королевы хоррора Марианы Энрикес («Опасности курения в постели», «Другая часть ночи»). Пабло Ларраину и его соавторам удалось их поймать и передать. Сокращенная до трех часов версия «Мертвецов» была показана в этом году на кинофестивале в Сан-Себастьяне. А мини-сериал уже похвалил в сети «X» (он же «Твиттер») король ужаса Стивен Кинг.

Эмма (Мерседес Моран, одна из главных драматических актрис Аргентины, снимавшаяся у самой известной в мире современной аргентинской режиссерки Лукреции Мартель) видит и слышит мертвых, но от этого дара у нее с детства одни проблемы. Мать (Лус Хименес) запирала ее дома и не кормила, пока Эмма не перестанет разговаривать с умершими, а, когда Эмма выдала матери желаемое и сказала, что всё придумала, та заперла ее снова — уже за вранье. Но даже многолетняя закалка не подготовила Эмму к кризису, пришедшему в ее жизнь и жизнь ее района (по-испански — «баррио») с пандемией COVID-19. Эмму — по профессии она врач — обвинили в убийстве пожилых пациентов и уволили из больницы, где она работала. Она переехала в дом к тяжело больной матери и провела с ней последние месяцы ее жизни: из-за аллергии на почти все виды обезболивающих та испытывала ужасные боли и часто кричала. Разумеется, призрак матери теперь сопровождает ее дома. Дочь Эммы Каролина (Долорес Фонзи) не унаследовала сверхъестественного дара, и с ней Эмме приходится делать вид, что у нее посттравматическое расстройство и галлюцинации.

Чтобы свести концы с концами, Эмма решает сдать свою квартиру в фешенебельном и респектабельном баррио Реколета и остаться жить в доме матери, в небольшом анклаве частного сектора рядом с огромным панельным микрорайоном Пьедрабуэна — или, как зовут его местные, моноблоком. Для понимания контекста — это как если бы она, живя в московской топологии, переехала с Тверской улицы в микрорайон Гольяново.

Эмма уходит с одного из таких собраний: прошлое, когда хунта истребляла и пытала несогласных с режимом, еще слишком близко, и от попахивающих фашизмом разговоров соседей ей становится дурно. Но худшее начинается, когда из США приезжает ее родная сестра Лидия (Алехандра Флетчер) с мужем Томом (Карлос Порталуппи) и дочерью Жюли (Каролина Санчес Альварес). Племянница наделена тем же даром, что и Эмма, и видит мертвых, в том числе недавно почившую бабушку. Жюли весит центнер и 20 раз сбегала из разных психиатрических клиник в Штатах; мать надеется, что ей удастся пристроить дочь в государственную больницу в Буэнос-Айресе. Конечно же, Жюли сбежит и оттуда. В отличие от тети, к которой мертвецы обращаются за поддержкой и добрым словом, Жюли живет насыщенной внутренней жизнью и предается с мертвыми друзьями, как мужчинами, так и женщинами, сексуальным оргиям. Реальность мало ее интересует, она намерена воссоединиться со своими мертвецами и уже в первой серии покинет бренный мир, но сделает это таким образом, что мертвых начнут видеть все жители района Пьедрабуэна.

Мариана Энрикес пишет Буэнос-Айрес таким, что, кажется, можно почувствовать, как пахнут матрасы бездомных и ржавчина на решетках и изгородях богатых домов. Ларраин и его постоянный оператор Серхио Армстронг сорвали джек-пот, решив сделать бруталистский район Буэнос-Айреса сердцем «Моих печальных мертвецов». Пьедрабуэна — это не обычная панельная застройка, а эстетический вызов — снимай Ларраин в России, он мог бы выбрать московское Чертаново или Новосмоленскую набережную на Васильевском острове в Петербурге с ее брутальными домами на ножках.

Стэнли Кубрик считал «Сияние» оптимистической историей о призраках, ведь она рассказывает о том, что смерть — не конец. Энрикес работает в кубриковском понимании историй о призраках, для нее хоррор — это часть магического пейзажа, где ранее обитали Кортасар и Борхес; страшны не призраки и не возвращающиеся из ниоткуда пропавшие дети с явными признаками зомби, как в романе «Как полностью исчезнуть» (2004), а то, что привело к их исчезновению и смерти.

Те в ответ начинают бояться первых — не без причин! — и яростно ненавидят их в ответ. Пропасть между людьми расширяется, и в нее проваливаются и добрые чувства, и надежда на спасение.

После того как банда убийц избивает, а потом расстреливает в упор молодого парня из моноблока, который пытался сбежать и стучался во все двери и ворота кованых заборов частного сектора (никто не открыл ему), — его дух продолжает искать помощи и спасения: еще не поняв, что мертв, он бежит, залитый кровью, по широкой улице с криками о помощи. По задумке Энрикес, не все после смерти остаются беспокойно бродить по земному лимбо — лишь те, чья смерть наступила раньше времени, те, чья жизнь была отнята насильственно. Они хотят рассказать о пережитом.

«Мои печальные мертвецы» — это оптимистичная история о призраках, о дочерях и матерях, нащупывающих пульс любви под наростами семейных шрамов. Но Энрикес, а за ней и Пабло Ларраин, не хочет нарисовать картину, в которой мертвый агнец возляжет рядом с сытым львом. Она лишь говорит, что есть люди, слышащие голоса страждущих.