Прости меня, моя любовь

Ты ворвалась в мою жизнь, и я обалдела.

Я навсегда помню, как услышала твой голос. Мне было двенадцать, я была в летнем лагере при школе. Нас выгуливали в скверике у стадиона «Шинник». Сквериков была два, оба с фонтанами, — в одном под струями воды за мяч сражались два парня, в другом — две девушки. Волейбольная одежда на них была скорее обозначена, и пары казались голыми. Мы тусовали под парнями.

Девочка Катя — где ты сейчас? — включила «Ромашки» на кассетном плеере, вынула наушники. Многие запели хором, и я поразилась, что все знают слова. Песня была замечательная. Мы спорили, что именно ты поешь, что именно там летит — «компашки» или «какашки». Потом Катя включила «СПИД», и подбежала вожатая и потребовала выключить «эту срань».

СПИДа тогда боялись, больных презирали, близких у них как будто бы и не было. А тут ты.

А я девочка с плеером, с веером вечером не ходи.

Совсем скоро и у меня появился плеер, и первой кассетой, которую я купила, была твоя. Вторыми были «Тату», третьим — Децл. У плеера заедала кнопка перемотки, слушать можно было только подряд, и твои тексты входили в меня каждой буквой.

Никого не было лучше тебя.

Потом, непонятно почему, у нас дома заработал телевизор (он работал периодически), и так я увидела «Ариведерчи» и «Искала». Узнала, как ты выглядишь, — и поразилась, что можно быть лохматой, с немытой головой и в плаще и почти в чб. Внутри ночи по крышам машин ходили мужчины, и все тебе были чужими. В «Ариведерчи» твое лицо было замазано и собиралось из чужих лиц, как мозаика, и оставалась только музыка.

Всё в тебе было настоящее.

Я даже не знаю, как это устроено: каждое твое слово было тем самым, почему? Ты говорила, что врать слишком сложно. Знаю, что до музыки ты была баскетболисткой, даже капитаном команды, — не из-за роста, из-за ума и умения вести за собой, не унижая. Много лет спустя, вместе с буддистами оказавшись проездом в Уфе, нашла твою бывшую бандитскую Черниковку, а дом твой с ромашками не нашла.

А девушка пьяна уже который день, по уши влюблена в чужие прелести. Не проще ли сказать, а лучше быть немой, когда она придет, — а девушка созрела.

На интервью ты ходила в черных очках. Ты говорила: «Вот смешно было, когда мне сказали, что песня “Почему?” про девушку. Я вообще обалдела. А мне говорят: Так вот “ты стучала в дверь открытую”. Блин! А у меня, понимаешь ли, вышло так, что я песню написала, как нередко это бывает, на улице, и куплет — это одно, а припев — другое. Она слеплена из двух песен. Ну как про девушку? Когда мне это впервые сказали, я испугалась, но не могу же я в перерыве между куплетом и припевом крикнуть: а теперь — вторая песня».

Примерно тогда же журналисты пытались поженить тебя на Петкуне из «Танцев минус». А ты сказала, что никогда не будешь рассказывать про личную жизнь.

Пожалуйста, не умирай, или мне придется тоже.

Про тебя рассказывали, что ты употребляешь наркотики. Все тогда употребляли наркотики, или пробовали наркотики, или говорили про наркотики. В журналах Cool Girl и других, добытых в библиотеке, писали про худобу, временные татушки в виде паутинных веток приписывали «скрытой наркоманской символике». Я думала, как тебя, должно быть, заебали эти спекуляции. Ты предлагала сдать анализы, чтобы поставить точку, — но точка никак не ставилась.

Хочешь, я отдам все песни, про тебя отдам все песни?

Прикинь, мы одновременно поступили в МГУ — я на журфак, ты на философский. Ты скоро бросила — писала альбом, я прогуливала — писала в «Новую», но сессии сдавала, ссыкотно без диплома. Читала «Кремлевского диггера» политической журналистки Трегубовой. Она «обнаружила несомненное — как казалось в тот момент — сходство между путинской предвыборной программой и текстами Земфиры: смысла никакого, но спето так, чтобы каждый слушатель заподозрил за этим что-то свое. То есть провалы смысла точно рассчитаны так, чтобы дать слушателям помечтать, о чем хочешь». Что за бред, при чем тут Путин? Ты пела про меня, и только про меня.

Тогда же вышел фильм «Богиня: как я полюбила». Следовательнице Фаине было пора умирать, а она никогда не любила. Фаина-Рената шаталась на каблуках, боялась ворону, бежала прямо в зеркало, за ней ходили ангелы. Ты пела: «Любовь как случайная смерть». Я не знала, что ты нашла свою любовь. Ты тогда уже знала? Что на всю жизнь?

Если бы можно в сердце поглубже вставить кассеты, и я на память оставлю свои сигареты.

В сентябре 2009 года мне исполнялось 22 года. Я ехала в командировку на первый питерский КВИР-фест. КВИР безопасно расшифровывали «Культура Во Имя Равенства». ЛГБТ еще не были запрещены, но аббревиатуры — да и самой темы — избегали. Я должна была написать текст для «Новой», активистки фестиваля очень на это рассчитывали. А я ничего не могла написать: я уже знала, что лесбиянка, я жила с любимой женщиной, и как мне писать о собравшихся — «они»? «Мы»? Боже упаси. Обходила Питер, курила, как завещано, писала стихи — про любовь, только про любовь.

На фестиваль приехали и поющие, все женщины: группы «Колибри», «Ива Нова», «Снега» — с тех пор они у меня тоже в сердце. Приехала и более известная певица, совсем взрослая, мы познакомились в курилке. Она никак не обозначала ни своего участия, ни своего присутствия. Она пошла провожать меня на вокзал и сказала уже у поезда, что не может позволить себе каминг-аут — ее перестанут слушать. Никто не придет на концерты. «Когда меня спрашивают, почему мои песни обращены к женщинам, я говорю, что просто пою от лица мужчины». И я кивала, что понимаю ее. Мне было больно очень, я думала про активисток, которые делают этот фест под своими именами и которых не защитит никто, ну и про себя, которая молчит, гуляет на командировочные деньги по мостовым.

Я тебе отдам, всё тебе отдам, солнце и луну, всё идет ко дну.

Этот фестиваль и эти стихи (плохие совсем) оказались важными. Мама услышит их на фестивале в родном Ярославле и залезет ко мне в сумку проверить страшное подозрение — а там открытка от моей Ани. Пиздец. Мама плакала и плакала. Сказала, что у таких, как я, не должно быть детей.

Я знаю, что твоя мама успела познакомиться с Ренатой и назвать ее своей второй дочерью, а дочь Ренаты — внучкой.

Она читает в метро Набокова, я сижу около, веревочкой связаны, маме доказано самое главное.

Скоро я тяжело заболела, и моя Аня ходила за мной, как за маленькой: готовила мне еду, кормила меня с ложечки, мыла и расчесывала волосы. Потом я попала в больницу и при приеме продиктовала ее телефон как своей ближайшей родственницы. Регистраторша записала, поморщившись. Мне повезло с заведующим отделением: Аню пускали в палату, Ане рассказывали о моем лечении, выдавали рецепты на руки, а если бы не пустили? Никаких прав, никакой защиты. Скоро я сама пошла на гей-парад. Моя жизнь довольно сильно изменилась. Аня пошла со мной. Ее жизнь изменилась тоже.

Над моей пропастью у самой лопасти кружатся глобусы, старые фокусы.

Не отпускай меня, вдруг кто увидит.

Говорили, что ты перфекционистка, что ты работаешь сутками. Что не успокаиваешься, пока каждый звук не займет свое место. Я тоже работала сутками, и корректура терпела меня с трудом: правки, правки, правки. Я просыпалась, варила кофе в самую большую кружку, доливала его молоком чуть ли не с горкой и пела вместе с тобой:

В понедельник я болею,

Во вторник открываю глаза,

СМЕРТЬ (в среду), работа, работа, пробки, работа.

Четверг — авария, солнце, желание жить.

Это пятница — Москва колбасится.

По субботам мы валяемся в постели целый день.

По воскресеньям я пишу отличные (песни).

И я орала: ТЕКСТЫ! А соседи орали: ЗАВАЛИ ЕБАЛО!

Я думала: теперь я должна в два раза больше работать, потому что я лесбиянка. И все знают, что я лесбиянка. Это такая ответственность. Теперь надо всем доказать, что лесбиянка может быть специальным корреспондентом, что я могу быть сильной, что меня не прожуют.

Хочется быть незаметной, невидной, неслышной, никем не опознанной,

Невозможной, немыслимой, недопустимой, неправильной.

В 2013-м принимали первый федеральный закон против ЛГБТ. Нас в нем назвали социально неравноценными, ты следила? Мы ходили целоваться к Госдуме: думали показать, как мы не исчезаем из-за закона. Но видишь, нас всех исчезнули потихоньку. Кричали: фашизм не пройдет, как будто кричать достаточно.

Тогда, в перерывах между поцелуями и избиениями, со мной связалась менеджерка одного поп-певца и попросила помочь ему написать речь в поддержку ЛГБТ. Певец сам был геем и не знал, как говорить об этом. Я тогда закрутилась (Аню сильно избили православные активисты) и не написала ему речь. И он ничего не сказал, не нашел слов сам.

Певец по-прежнему в России. В его инстаграме — фотографии с неопределяемыми женщинами. Поклонницы пишут: «На ее месте должна быть я».

Я чувствую себя виноватой перед ним.

Мой друг говорит: ты была бы виновата, если бы ты написала ему речь, а он сейчас вздернулся где-нибудь, как многие этой зимой.

Мне слышатся голоса

Прошлого голоса.

Не лучшая полоса,

Черная полоса.

Вот Антон Красовский, да? Я была на той передаче, после которой он решил признаться в своей ориентации. Более того, бесстрашный, сказал, что он такой же человек, как президент Путин.

Но это не я подтолкнула его. Там просто всё было так устроено: посадили на скамеечку в ряд ЛГБТ-активистов, а напротив, близко совсем, — депутатов Госдумы и православных активистов. Может, надеялись, что мы подеремся. И мы орали друг на друга. И среди нас был парень, маленький совсем, который вышел в Воронеже против закона, который назвал фашистским. Вместе с ним вышли четырнадцать протестующих. А против них вышла толпа, тысяча человек. Его гоняли по городу, как собаку, долго, потом избили. Убили бы, если бы не вмешались менты (но они сначала подождали, пока его погоняют и изобьют). Он приехал в Москву на передачу. Он пытался докричаться до депутата напротив. Потом передача кончилась. А он продолжил объяснять. И депутат похлопал его по плечу: камеры больше не снимают, хватит, мол, успокойся. Я видела, как Антон дернулся от этого жеста. И меньше чем через сутки сделал очень большой шаг.

Это стоило ему карьеры.

Обратно в телек его взяли в обмен на душу.

Без души можно жить какое-то время.

Сейчас он приветствует геноцид, радуется войне, ждет своей смерти.

Ты писала: «То, что вам хочется видеть как каминг-аут, невозможно по многим причинам. Я очень люблю Ренату, это мой самый близкий человек и самый лучший друг. При этом у нее есть мужчина, отец ее дочери, человек, которого я очень сильно уважаю. Вы что-то там себе напридумывали, но реальность совершенно иная».

Ты пела:

Не осуждай меня, скажи, ну как же так,

Сегодня тело найдено в реке.

И что угодно, только не ложиться спать.

И я ищу твое лицо в своем лице.

Потом нас одновременно внесли в список «Миротворца»: тебя — за песню про Крым, меня — за аккредитацию в ДНР. Шла война, пока как будто бы далеко, но дыханием пропитывалась Москва. Всё больше людей в камуфляже на улицах, всё выше цветники. Или нам сейчас кажется, что мы что-то чувствовали? Я точно помню, что чувствовала в основном усталость, что перестала высыпаться, что как будто солнце заходило сразу после восхода.

Демоны молятся,

Нефть качается.

Хорошо, что я закончила МГУ. Диплом дает стабильный заработок. Сегодня я объясняла англоязычным детям, что это значит: «обжегшись на молоке, дуешь на воду».

С одной стороны, жизнь учит тебя осторожности.

С другой стороны, ожог как бы длится в каждом глотке. Как выйти из своего опыта? Можем ли мы?

Странно вспоминать эти последние годы. Я лихорадочно ремонтировала квартиру, в которой не проживу ни дня: выбирала плитку в ванную, дверцы для шкафчиков, плинтусы (так и не выбрала плинтусы). Написала еще тексты, предала близкого человека, построила маленький дом. Еще я писала репортаж из концлагеря. Ты знаешь, что у нас в стране давно, еще до нашего рождения, были построены и до сих пор функционируют 600 концлагерей? Там содержатся 177 тысяч человек. В одном из них содержится Люба. До психоневрологического интерната она работала на скотном дворе. У нее был муж, дочка, мама, папа, свекровка, свекр, племянник, племянница, кролики, гуси, жеребцы Хорек и Лентяй и пять коров: Ночка, Марта, Кукла, Зорька, Зорька. Когда мы познакомились, у нее была бижутерия, кассетный плеер с севшими батарейками и пять кассет к нему, включая твои «14 недель тишины». Еще фото мужа и дочки. Люба говорила: «Осталась только память, и больше ничего». Я купила ей пакет батареек и оставила ее дальше жить в концлагере. Зато с песнями.

Ты знаешь, там верят в любовь, в наших концлагерях. Рассказывают друг другу истории про любовь.

Если мы выживем этим летом, с нами уже ничего не случится.

Я тоже в это верила почему-то. Я всё чаще думаю, что наша вера — может быть, любая вера — вещь вынужденная. Как будто наше тело глупое достраивает воображаемый мостик под ногой, как будто открываешь рот, а воздуха уже и нет. Еще одно движение подвздошьем.

Нам гореть в аду, нам сойти с ума.

В день, когда началась большая война, ты написала ей «нет» и спела со сцены в Москве «Не стреляйте». Это был твой первый сольный концерт за пять лет. Люди осторожно подпевают, поднимают руки ладонями вверх.

Я потом узнала про это. Я ехала в Украину писать. Ведь я умела только писать, так? Мне повезло пересечь границу.

Не смотрите, эти шрамы не про вас.

Не молчите, в этой рыхлой тишине

Я погибну.

Не молчите,

Не стреляйте,

В этой комнате — любовь.

Представляешь, это было почти пять лет назад.

Я не вернулась домой.

И ты больше не дома.

Я надеюсь, ты успела всех поцеловать, всё ненужное продать, отплакать, успела сходить на могилы.

Мы обе иноагентки, но тебя внесли в список на год раньше. Некоторые говорят, что это признание заслуг, но я точно знаю, что тебе было очень больно.

Рената читает ебалу своим вселенским голосом, а ты поешь:

Мы научим тебя, сука, родину любить,

Улетая в пропасть, чувствовать радость.

А как пелось,

Как пелось,

Есть правда,

Есть гордость,

Есть смелость.

На каждом концерте ты просишь остановить войну. А война не слушает.

Ты поешь Цоя про дерево:

Я посадил дерево. 

Я знаю: мое дерево завтра может сломать школьник.

Я знаю: мое дерево скоро оставит меня, Но пока оно есть, я всегда рядом с ним.

Мне с ним радостно, мне с ним больно,

Мне кажется, что это мой мир,

Мне кажется, что это мой сын.

Это единственная песня, которая теперь мой дом, и я плачу, и плачу, и плачу.

Вчера тебе стало 50. Я бы хотела тебя поздравить и пожелать тебе счастья. Мне скоро будет 39. Наша жизнь уверенно перевалила за половину. Или нет? Обещают суперсредства от старения для выживших.

Я больше не знаю, как правильно. А ты?

Моя жена говорит, что ты предала нас и себя тем, что не встала в небольшой свой рост, не заговорила, когда государство объявило нас экстремистами. Когда турагента Андрея Котова пытали и убили в тюрьме за то, что он отправлял на море влюбленных друг в друга людей. Когда сажали сотрудников клуба Pose (два года и три месяца колонии, шесть лет и три месяца, семь лет), когда ОМОНовцы, трясущиеся, что следующими в мясорубку толкнут их, наступают на юные пальцы на каждой облаве.

Моей жены не было тогда у Госдумы. А знаешь, кто был? Мой друг, реаниматолог. Он сейчас живет в лагере беженцев, пытается учить немецкий, пишет: «Состояние хочется себя убить, но нет сил даже на слезы. Я так устал скрываться. Я чувствую себя трижды загнанным. Соцработник Ратуши хамски требует от меня скрывать свою ориентацию в Германии. Врач-психиатр сочувственно советует скрывать свой ВИЧ-статус от других врачей в Германии. Соцработник психбольницы советует мне остерегаться полиции в Германии и скрывать диагноз депрессии. Зачем, зачем я занимался активизмом. Надо было заниматься только собой».

Говорят, в России нас вносят в специальный реестр. Но ты не там, и любимая твоя тоже не там. И я не там, живу с женой то в столице страны, на которую скоро нападет моя страна, то в маленьком городе страны, которая тоже мечтает о фашизме, но хороший фашизм быстро не построишь, надо постараться. Получается, у нас есть время. Теперь мама хотела бы увидеть моих детей — но дети пока не получаются. В хорошие для материнства годы я бегала то за ментами, то от ментов, теперь всё непросто.

Что будешь делать, если у вас выберут Мари Ле Пен? Вы, кстати, переехали? Ты пишешь новую песню?

Мне с трудом теперь дается каждое слово, а тебе?

Может быть, всё и ок, так и надо: кто-то пишет песни, кто-то едет с красивым злым лицом через снег, кто-то собирает буквы, а кто-то красит стены и учит детей, учит детей чему? Мне кажется, эта стратегия не очень работает, но что работает-то?

Каждое сердце перестанет, а твоя музыка будет жить. Ведь всё это ради нее?

На ютубе под клипом «Ариведерчи», где ты без лица, люди пишут:

А мне дал послушать кассету мой братишка, 1999 год, через два года его не стало, ему только исполнилось 17 лет. Включаю и как будто обнимаю его! 2024! А время не лечит. Только присыпает шрамик пеплом! Любите и говорите близким чаще, что вы их любите, это очень важно, пока вы живы, дарите друг другу любовь!

Я носила под сердцем сына 20 лет назад и всю всю беременность слушала Земфиру, когда он впервые увидел Земфиру по телевизору, на тот момент ему был годик примерно, он застыл и не моргая смотрел в экран, пока песня не закончилась, видимо, узнал ))))) сейчас он непосредственно связан с музыкой.

Мое детство, сложное время конца 90-х, переезд, новый холодный и одинокий город, чужие люди, смерть близкого, и Земфира рядом. Делаю уроки и слушаю ее кассеты. Я закончила школу с золотой медалью, поступила в институт, всё себе заработала, растут дети. Спасибо, Земфира, ты помогла мне стать сильной и всегда где-то глубоко в моей душе, куда я очень редко осмеливаюсь открыть дверь.

Середина июня 1999-го. Я в абсолютно пустом аэропорту Минск-2 ночью, жду утреннего рейса. Где-то спит отец, я бесцельно хожу по совершенно пустому терминалу. В нем ненавязчиво играет оставшееся на ночь радио. Там играет много тогдатошних песен, но вот эта и сыгравшая сразу за ней «Танцы Минус» «Город» у меня до сих пор железно ассоциируются с пустым ночным аэропортом. Обе песни я до этого слышал, но эту ассоциацию невозможно искоренить.

Я была влюблена в песни Земфиры и в ее клавишника Сережку, когда мне было 15:) Когда она приехала к нам в город, я оказалась прямо возле сцены, и что вы думаете, Земфира показала на меня своему клавишнику и сказала ему типа: «Смотри, какие у нее глаза», — и улыбнулась, и он улыбнулся. Мои друзья мне это потом долго вспоминали. Эх, как мало было нужно для счастья, когда ты подросток.

Мне 38. В пионерском лагере под эту песню в 1999 году поцеловался с девчонкой, которая мне очень нравилась. Смена закончилась, но эта песня, как оказалось, нам напоминала друг друга. В 2012-м мы снова случайно встретились, но уже в ресторане на свадьбе у общих друзей. Я заказал снова эту песню, и мы под медленный танец опять поцеловались. В 2016-м свадьба, но уже наша) Дочери уже девять лет. Всё так же обожаем танцевать и целоваться под «Ариведерчи». Так что слушайте хорошие песни и приумножайтесь.

Я с 1997 года, из Кишинева, некоторые песни Земфиры слышала в раннем детстве по радио. Но я была маленькой, не понимала их. В последнее время я переживаю духовный кризис, поиск себя. Меня много лет мучают тревожность, раздражительность, панические атаки, дереализация. Часто мне казалось, что меня просто не существует (деперсонализация тоже имеет место быть). Но вот 28.05.2021 поздно вечером я ехала в такси, там играла эта песня. И у меня случился приступ эйфории. Я была в экстазе от прекрасной музыки, голоса Земфиры. Затем дома я нашла ее в ютубе, разобралась в смысле слов. Очень много метафор, образов. Потом нашла другие ее песни, увидела живые выступления. Могу сказать, что моя жизнь разделилась: до 28 мая и после. Да, меня еще беспокоят тревожность, фобии, тахикардия, паника. Но я вышла из дереализации, в которой находилась лет пять, наверное. Я почувствовала реальность, стала воспринимать этот мир по-настоящему, а не через пелену и не как будто в компьютерной игре. Ведь самое пугающее было именно состояние дереала и деперсонала. И песни Земы вытащили меня из него. Спасибо тебе, любимая Земфира! Да благословит тебя Господь!

Прости меня, моя любовь.

Спасибо.