Он не умер, она не в тюрьме, мы не на войне
Спектакль «Ваня жив» — история матери российского солдата. Его играют на английском языке, рассказывая в Европе об оруэлловском двоемыслии в нашей стране
Знаменитый берлинский театр Delphi был свидетелем рассвета и заката немого кино, символом эпохи декаданса и ревущих 20-х прошлого столетия. Именно он играл варьете Moka Efti в культовом сериале «Вавилон-Берлин» Тома Тыквера. Теперь же театр стал свидетелем берлинской премьеры спектакля «Ваня жив» в постановке Иванки Польченко по одноименной пьесе Наталии Лизоркиной — арт-директора независимого фестиваля драматургии «Любимовка». Их спектакль — о России, которая онемела и потеряла голос во время ревущих 20-х нашего времени.
Впервые его показали в Великобритании на фестивале в Эдинбурге в 2023 году. На европейской премьере в Берлине (18 и 19 сентября) побывала Наталья Киселёва.
В зале звенящая тишина, все понимают, что происходит. В «Ваня жив» культовая цитата «Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила» из «1984» Джорджа Оруэлла становится даже не форматом, а формой существования. Здесь двойное шифрование — всё наоборот, и русский мир на английском языке с нарочито британским акцентом рассказчика. Потом Аля не выходит на протест, ее не арестовывают, не судят, она не попадает в тюрьму, над ней там не издеваются и она не умирает.
Наталия Лизоркина написала пьесу «Ваня жив» в первые недели войны. Тогда Россия еще «брала Киев за три дня», еще не было ни мобилизации, ни протеста солдатских матерей и жен. Но пьеса оказалась пророческой не поэтому. Лизоркина предсказала, что станет с российским обществом, предсказала отрицание очевидных вещей из страха, — то, как сейчас живут миллионы Алевтин Георгивен Муровых.
Спектакль не защищается, не оправдывается, не философствует, не нападает, не выкрикивает антивоенные лозунги и вообще какие-либо лозунги, ни к чему не призывает, не говорит очевидных вещей о войне. Он просто тихо и незаметно затаскивает зрителя в тихую жизнь маленького чеховского человека. И именно поэтому «Ваня жив» становится мощнейшим антивоенным высказыванием и точным диагнозом современной России. Здесь есть что-то от «Зоны интересов» Джонатана Глейзера: ужасная реальность остается за кадром и за скобками, ее нет в теле спектакля, и от этого зритель еще больше чувствует проникающий ужас.
В финале спектакля, когда Аля встречается на том свете со своим Ванечкой и поет ему колыбельную, свет выключается, и зрители несколько минут сидят в гробовой (во всех смыслах) тишине, каждый остается наедине со своими мыслями. Происходит сеанс групповой терапии — немая терапия в храме немого кино.
Со мной рядом в зале сидел немец Кристоф. Он попал сюда случайно, потому что живет за углом от театра Delphi, он ничего не знал о пьесе. Час, столько длится спектакль, он сидел с каменным лицом, и иногда удивленно поглядывая на меня, когда я смеялась над сценами с полицией или «пустой Конституцией, в которой ничего нет об устройстве нашего государства и наших гражданских правах, конституция совершенно пуста». После спектакля, когда стихли овации, он сказал, что ошарашен и восхищен одновременно, и попросил рассказать о репрессиях, политзаключенных, пропаганде и гонениях на журналистов и свободу слова уже без Эзопова языка.
Классический европейский small talk превратился в лекцию о современной российской истории. Хонгкиу из Гонконга, парень в белом oversize-пиджаке, вытирает ладонями слезы:
«Это не про Россию, это всё, от первого слова до последнего, про меня и мою семью. Я знаю этот равнодушный голос по телефону, он еще долго будет звучать в моей голове».
