«Ко мне заехал политолог. Что с ним делаем?»

Правозащитница Анна Каретникова — о СИЗО, медицине и дырке в полу

Политолог Александр Кынев, арестованный по обвинению в сбыте наркотиков, отказывается есть. Это не голодовка. У Кынева нога в гипсе, ее сломали во время допроса. В московском СИЗО-4 ему нашли самую большую камеру, она рассчитана на 34 человека, содержатся в ней 35 арестантов. Вместо унитаза там дырка в полу, которой физически не может пользоваться человек с загипсованной ногой. Столичное УФСИН уверяет, что заявлений о голодовке от заключенного не поступало, и оно не лжет: Кынев действительно отказывается есть не в знак протеста, он хочет избежать дополнительных мучений. В другую камеру его не переводят. Правозащитница Анна Каретникова, когда-то — член Общественной наблюдательной комиссии Москвы, в 2023 году вынужденная уехать из России, рассказывает, почему такая ситуация с заключенным — обыденность и сознательное желание ФСИН усилить издевательства.

— Александр Кынев — известный человек, политолог, была вероятность, что за него заступятся. У него сломана нога, гипс. И он попадает в камеру, где на 34 места 35 заключенных и вместо унитаза дырка в полу. Это такая тюремная лотерея или его сознательно отправляли в такие условия, чтобы мучить?

— Обычно я говорю, что дело не в скверном отношении к политзаключенным, издеваются над всеми арестантами. Но этот случай мне кажется странным. Во-первых, человека при поступлении в следственный изолятор, при распределении по камерам осматривают, опрашивают оперативные сотрудники. И предполагается, что обязательно его должен осмотреть медработник, который вносит свои комментарии и рекомендации. Мне кажется, невозможно, чтобы все люди, причастные к такому его распределению, не обратили внимания на то, что человек в гипсе, и не смогли спрогнозировать, что он будет испытывать дополнительные, мягко говоря, неудобства в большой переполненной камере без унитаза.

Второй нюанс — то, что в старый корпус людей с такими статьями, как у Александра Кынева, помещать немного тревожно.

— Что такое старый корпус? Чем он особенный?

— В СИЗО-4 арестантов содержат в трех корпусах: старом, новом, а третий условно называется спецблоком для тех, кого надо максимально изолировать. Новый корпус — это, в основном, камеры от двух до восьми человек. Там содержатся, как правило, первоходы. Еще там содержатся бывшие сотрудники полиции, но они [сидят] отдельно. И это считается «первоходский» корпус. Он более благоустроенный, если можно так сказать. Там есть все удобства и нет такого огромного человеческого скопления в каждой камере. На него распространяются режимные требования: просыпаться вовремя, засыпать вовремя; там всё под видеокамерами, и сотрудник напишет на тебя рапорт, если будешь нехорошо себя вести.

В спецблоке содержится особо подконтрольное население. Он тоже достаточно… Ну, по крайней мере, там есть унитазы. Это самый новый корпус.

Старый корпус — это как раз такие многомесячные камеры, в них могут находиться и двадцать, и тридцать человек. Это такая тюрьма, как мы себе ее обычно представляем. Там сидят те, кто уже отбывал наказание, всякие любители «движухи», с сотрудниками попререкаться, браги наварить на всю камеру, ночью весело время провести и так далее. Это скорее для такого контингента. И в этой среде не очень приветствуются… То есть в определенном смысле как раз очень приветствуются такие «высокие» статьи, как, например, 159-я — мошенничество.

— И 228-ю, наркотики, там тоже любят.

— Да, такие статьи, как у Кынева, очень любят. Когда попадают с «высокими» статьями «коммерсы» по 159-й или «барыги», как они говорят, по 228-й, часть 4 и выше, это отличный способ начать у них вымогать денежки. По самому факту того, что они заехали в дом наш общий, поэтому с такой статьей уже нам должны, у них денег много.

— Александр Кынев вроде бы как раз первоход. Разве можно первоходов помещать в одну камеру с рецидивистами?

— Нельзя, конечно, по 33-й статье закона «О содержании под стражей…» Но кто сказал, что вымогают только рецидивисты? Первоходы тоже могут. Там же сразу «дорога» идет. Приходит «прогон»: на этого чувачка нажмите. Если от него идут деньги, то какая разница, в какой камере он находится. И это довольно сложно контролировать. Поэтому даже если бы у Александра не была сломана нога, я бы всё равно удивилась, что он оказался в такой переполненной камере.

— Колонии сейчас вроде бы пустеют. А в СИЗО камеры переполнены везде? Или Кыневу специально нашли переполненную?

— Нет, изоляторы-то как раз переполнены. Это колонии у нас закрывают, потому что «все ушли на фронт», а изоляторы как были, так и остались. У нас каждый буквально политзаключенный жалуется, что ему кровати не хватает. И так по всей Москве: в следственных изоляторах перелимит не упал.

— В СИЗО набирают побольше, чтобы оттуда еще до суда вербовать на фронт.

— В том числе и это, им тоже надо делать план по контрактизации или как там у них это называется, когда все очень хотят воевать. Но то, что Александр Кынев оказался именно в старом корпусе, меня настораживает. Повторюсь, даже в том случае, если бы у него не была сломана нога. А с учетом этого — его же видели врачи, его видел оперативник, они ведь думали, куда распределяют человека.

— Я вполне могу представить, что и не думали, что им в принципе всё равно.

— Вряд ли. Всё-таки мы говорим об известном человеке. Мне представляется, что они не сами принимали решение.

Когда к ним попадает человек подконтрольный и особо подконтрольный, а Кынев, я думаю, в этой категории, опер действует не сам. Он спрашивает начальника следственного изолятора, тот спрашивает начальника ГУФСИН по Москве, а тот дает указание, как поступить: или прямо, или намеками.

— Как это происходит?

— Не в таком, конечно, регистре, но смысл примерно такой: «Ко мне такой заехал, этот, политолог, чего с ним делаем?» А тот говорит: «Давай с ним поаккуратнее, чтобы всё было нормально». Или говорит: «А чего он, пусть сидит, как все». Думаю, что примерно так.

— От чего это зависит? Например, про Кынева мы знаем, что он не признает вину. И я знаю случаи, когда над заключенным издевались именно для того, чтобы заставить признать. Как вы считаете, это тот случай?

— Думаю, что из этих соображений тоже. Но мы же не знаем, какая у них доказательная база. Говорилось, что от него пытались получить признание в госизмене, а не в каких-то наркотиках. Может быть, поэтому пришлось пойти по такому пути, а теперь, может, он в наркотиках признается, а может, даже признание в госизмене от него по-прежнему ждут. Поэтому ухудшают условия содержания. Всё может быть.

— Есть ли у заключенного, не именно Кынева, а любого другого, шанс настоять на своих правах в СИЗО, добиться перевода в другую камеру? Как это сейчас происходит?

— Мы пытаемся этого добиться, мы предаем такие вещи публичности.

— А на практике? Заключенные добиваются улучшения условий? Или как решили во ФСИН, так и будет?

— В случае с Кыневым, я думаю, этого вполне возможно добиться, потому что это какой-то уж совершенно очевидный абсурд. Зачем демонстративно издеваться над человеком, когда можно перевести его в камеру, где он не будет голодать, будет нормально есть?

— А чтобы другим неповадно было.

— Не думаю, что это такой случай. Это вообще вне сферы моей экспертизы, но ведь много говорили о какой-то «борьбе башен», одна из которых не хотела его сажать, а другая — хотела. В конце концов, кто-нибудь может сказать: блин, ну, посадили, так хотя бы посадите нормально. Поэтому я надеюсь, что тут удастся добиться перевода.

— Что сейчас вообще происходит с условиями в СИЗО? Я помню, как были одно время разговоры о гуманизации и прочем. 

— Я всё-таки уже больше трех лет там не работаю. Всё меняется. То, чего мы добивались в Москве [когда я работала в системе ФСИН], — это был местный эксперимент. И он, думаю, с моим уходом закончился. Потому что после начала полномасштабного вторжения все акценты резко сместились. Да, мы пытались что-то делать, еду улучшили, а медицину не смогли никуда сдвинуть, она как была ужасная, такой и осталась. Камеры ремонтировали, благоустраивали, пытались внести какие-то изменения в правила, какие-то указания выпускали гуманитарного характера… Но, как я понимаю, сейчас совершенно другие тренды, все ориентированы на другое.

— Почему сохранялись такие места, как, например, этот старый корпус в СИЗО-4? До них дойти не успели или нарочно оставили, чтоб и такое тоже было?

— Нет, в этом корпусе тоже камеры ремонтировали. Что могли сделать, то мы сделали, но некоторые вещи выше сил московского управления. Например, женский шестой изолятор в свое время был перестроен из ЛТП, открытого к Олимпиаде 1980 года, когда надо было туда всех запрятать. И в нём как были камеры на 40 человек, так и остались. С этим ничего не сделаешь. А 40 женщин вместе — это чудовищное мучение.

— Сейчас ФСИН строит новые суперколонии, чтобы сажать не во много маленьких тюрем, а в одну гигантскую. Это улучшит ситуацию или ухудшит?

— На мой взгляд, это плохо. Любой учебник по пенитенциарному праву скажет: чем меньше изолятор, тем он более управляем. И наоборот. Хорош такой изолятор, когда начальник может всякого арестанта знать в лицо и принять на личном приеме. А такой изолятор, где люди сидят в камерах и долбят оттуда в дверь, чтобы хоть кого-нибудь увидеть, сотрудника или врача, узнать, где их посылка, письмо… По-моему, это очень плохая идея.

— Зато охранникам легче: вот мы всех собрали в одном месте, они там локализованы.

— Это, разумеется, не так. Возникают и вопросы насчет этапирования. Они же хотели внутрь этих супертюрем еще и суды засунуть.

— Это очень богатая идея.

— Да, но никакой судья туда не захотел. А это что значит? Вот мы построили, например, большой изолятор в Подмосковье. Но надо же всех арестантов в разные суды возить, а само по себе конвоирование в автозаке — это пытка. Я не вижу ничего хорошего в идее большого изолятора.

— Зачем вообще они это делают? 

— А чтобы осваивать гигантские триллиарды, выделенные в рамках Концепции развития уголовно-исполнительной системы до 2035 года. Сначала было до 2030-го.

— Но поняли, что не успевают развить?

— Да, и потом еще продлили. Таким образом, все генералы уже выйдут на пенсию, а может, даже умрут. Поэтому деньги возвращать не придется, когда всё это построят, а потом выяснится, что большая часть этих денег была украдена.

— Как сейчас заключенные с общеуголовными статьями относятся к политзекам?

— Во многом зависит от того, какой человек. Тем более что политических стало много, и как раз они-то уже не настолько подконтрольны, чтобы руководство за ними специально наблюдало.

— Много написано о том, как в сталинских лагерях их считали предателями родины, врагами народа, как администрация открыто использовала уголовников против них. А сейчас как?

— И сейчас такое бывает. Бывали и драки, об этом рассказывали политзаключенные. Но сейчас сильнее пугает другая тенденция: то, что на политзаключенных возбуждают повторно уголовные дела за разговоры с сокамерниками. Такие дела массово возбуждают, уже есть десятки таких дел. Начнешь отстаивать свою точку зрения — и еще на пять лет останешься в этом учреждении. Всё непросто.

— У политзаключенных есть возможность узнавать о таких случаях, получать какие-то рекомендации, что не надо вообще с сокамерниками говорить о политике?

— У кого есть адвокаты, тем об этом говорят, зная эту печальную практику. Но не у всех есть адвокаты.

Есть огромное число людей, про которых мы с трудом находим какую-то информацию, имя, фамилию по каким-то релизам. Конечно, если это политолог Кынев с какой угодно статьей, то у него есть адвокат. А если это слесарь Вася, который написал в интернете «Сдохни, Пуйло», то у него скорее всего нет адвоката. Или есть <адвокат> по назначению, который заниматься им не будет.

— Что мы можем делать для заключенных? Понимаю, что надо писать письма, собирать деньги и так далее…

— Вы уже сказали, что можно делать: писать письма, собирать средства. Распространять информацию.

— Огласка на пользу или больше вредит людям, над которыми издеваются?

— Я бы не сказала, что огласка всегда вредна. В таком случае, как у Кынева, она скорее полезна. Безусловно, она полезна, если речь идет о здоровье человека. Часто говорят: будете жаловаться — вам же будет хуже. 

Но в случае неоказания медицинской помощи, в случае применения пыток и всяких таких безобразий, которые сами по себе не заканчиваются, огласка навредить не может, она может принести только пользу.

О вреде речь может идти скорее на этапе предварительного следствия, пока адвокат еще говорит родственникам: никуда не обращайтесь, может, так сойдет, он у вас под домашним арестом, может, и не посадят… Но сколько мы видим случаев, когда человеку за комментарий в интернете дается и пять лет, и шесть после подписки о невыезде, после домашнего ареста. Поэтому вопрос о том, вредит ли огласка, очень неоднозначный.

— Может ли в случае с Кыневым дело дойти до того, что его начнут принудительно кормить?

— Он же всё-таки не голодовку держит. Конечно, нет. Я изучила тысячу законов, чтобы разобраться, можно или нельзя, и на моей памяти принудительное кормление применили всего лишь к одному человеку — это был Александр Шестун; потому что он действительно голодал многие месяцы и довел себя до истощения. И когда это уже напрямую угрожало его жизни, единственный раз за многие десятилетия приняли такое решение. Впоследствии он меня за это простил. Врача не простил, а меня — простил. Потому что я пыталась объяснить ему, зачем вступила в этот «преступный сговор». Я вообще всегда против смерти.

— Остались ли в системе люди, которые могут с заключенными обращаться так, как, скажем, вы с Шестуном? Есть ли те, к кому заключенные могут обратиться, внутри СИЗО?

— Очень сомневаюсь. Сотрудники, которые были хоть насколько-то эмпатичны, а это вообще редкость в этой среде, уже все оттуда ушли. Поэтому найти кого-то в изоляторе… Нет. К психологу тоже не обратиться, они заняты, бумажки свои пишут бессмысленные. А если говорить про СИЗО-4, то медчасть там всегда была самая плохая в Москве, от нее тоже ничего не допросишься. Но у Александра Кынева есть адвокат, у него есть какая-то общественная поддержка. Давайте считать, что он к нам обращается.