«У нас осталась только жизнь, которую нам не дают наладить»

Как украинцев, «ждавших Россию» в Купянске, встретила новая родина

Украинка Света не понимает, как можно не любить родину, если это Россия: «Я скажу вам на своем опыте. Я уже тут столкнулась. Поздравила человека с Днем флага России, а он и говорит: “Я ненавижу этот режим, я эти праздники не праздную”. И это же коренной житель России, представляете?»

Света — беженка из Купянска и патриотка России. Она и еще 77 таких же беженцев пока живут в краснодарском пункте временного размещения. В сентябре 2022-го, когда Россия теряла захваченные земли под Харьковом, бежавших оттуда украинцев поселили в неплохой гостинице в Краснодаре. Считалось, что это ненадолго, пока Россия не завоюет заново Купянск и другие города на Харьковщине. Бюджетные номера на две или три койки с санузлом и телевизором стали для этих людей домом, потому что другого дома у них больше нет. Теперь их выселяют и отсюда. «Ветер» рассказывает истории бывших жителей Купянска, которые ждали Россию, ждали — и дождались.

На площади перед входом в гостиницу «Платан» в центре Краснодара высится скульптура: женщина с косынкой в руке и деревом за спиной. Это памятник советской актрисе Кларе Лучко, которая родилась на Полтавщине. Если бы не подпись на постаменте, догадаться, что это она, довольно трудно.

Охранник открывает мне шлагбаум на парковку, потом помогает занести чемодан. В лобби отеля прохладно, кожаные кресла, диван, журнальный столик. На диване сидит старая женщина в растянутой вязаной кофте, хотя на улице лето: в октябре на Кубани еще жарко. Опухшие ноги в войлочных тапках занимают всё пространство между диваном и столиком. Она просто сидит, грузно завалившись на подлокотник. Никого не ждет, ни с кем не разговаривает, смотрит в одну точку. Для портье она как еще одна деталь интерьера. Рядом в кресле расположился старый и очень худой мужчина в клетчатой рубашке, застегнутой доверху, и в брюках не по размеру. Глаза на посеревшем лице прозрачные и слезятся. В своем номере он уже посидел, теперь спустился посидеть в холле. Так они проводят дни. Деваться им некуда.

Рядом носятся трое мальчишек. Один аккуратный, на двух других одежда с чужого плеча. У мальчишек свои игры, а в гостиничных номерах не побегаешь. Когда они топают, в стеклянном шкафу с кубанскими сувенирами звенят фарфоровые статуэтки казачек. Портье бросает на мальчишек быстрый взгляд, человек с чемоданом у стойки морщится. Беженцы не очень украшают отель, это правда.

В гостинице есть ресторан. Утром там подают завтрак для постояльцев: шведский стол с нарезками и салатами, хороший кофе. В обеденное время и к ужину сюда тянутся люди с пластиковыми судками, стеклянными банками и металлическими кружками. Из больших чанов работница ресторана в белом колпаке черпаком разливает суп. Он пахнет луком и морковкой, оранжевые капли падают на стол. Люди закупоривают одни судки и достают из мятых пакетов другие. В них женщина в колпаке черпаком кидает серую массу. Это ленивые голубцы. Я их тоже ела, заплатив 600 рублей за комплексный обед. Мне, в отличие от людей с судками, накрыли отдельный столик и дали салат из вчерашних огурцов. Никто из постояльцев отеля, кроме меня, покупать комплексный обед не приходил.

Люди, которым запрещено есть голубцы за столом — надо уносить их в судках, — это беженцы из Украины.

Когда Россия вторглась в их страну, кто-то бежал сюда сознательно, кто-то — потому, что больше некуда было.

Гостиница государственная, ГУП, поэтому здесь устроили пункт временного размещения, то есть выделили для беженцев номера. Женщина с опухшими ногами четыре года назад выбралась из Волчанска. Больше ничего о себе рассказывать не хочет. Мужчина в клетчатой рубашке из Купянска, он молчит.

Тем, кто попал в «Платан», можно сказать, повезло. Далеко не всех беженцев разместили в отелях. Но отсюда их уже хотят выселить. Пока им продлили регистрацию до конца октября.

Писать письма и обращения, ходить по инстанциям и добиваться, чтоб им дали пожить спокойно, взялись от имени 78 человек двое:

бывший инженер Геннадий Кукса и просто активная женщина Светлана Нимчин. Оба бежали из Купянска.

— Большинство наших — с Купянска, с Боровой, — перечисляет Геннадий. — Есть с Волчанска, они тут давно живут. Есть с Изюма, с Казачьей Лопани… Все с Харьковской области. Вот где стояли войска Российской Федерации на момент 2022 года, когда вот это случилось… Перегруппировка на новые рубежи. И мы вместе с войсками, на одной ноге, вышли. Войска отходили — ну и мы.

«Россия сама пришла к нам»

Купянск, райцентр в Харьковской области в 50 километрах от границы с РФ, российские войска взяли под контроль 27 февраля 2022 года. Это был город с населением 35 тысяч человек, с двенадцатью общеобразовательными школами и тремя музыкальными, с четырьмя стадионами, библиотеками, парками, колледжами и другой инфраструктурой. Там находилось полтора десятка промышленных предприятий. На одном из них, мясокомбинате, работала Светлана Нимчин.

Свете 48 лет. Она родилась в семье советского офицера, служившего в ГДР, детство и юность провела на Полтавщине. Там в первый раз вышла замуж и вырастила троих детей: сына и дочек-близняшек.

— Я своих детей на советских фильмах воспитывала, — гордится Света. — Они у меня все военные фильмы знают.

Когда в Украину пришла настоящая война, не из кино, сын Светы уехал в Польшу. Туда же отправилась одна дочка, другая — в Чехию. Света может созваниваться с ними только во «ВКонтакте».

В Купянск Света Нимчин перебралась из Полтавы еще в 2016 году, нашла там работу «на железке». Там же работал ее второй муж: Купянск был крупным железнодорожным узлом. Света сняла квартиру в девятиэтажке рядом с интернатом для людей с психическими расстройствами, перешла работать на мясокомбинат. Съемная квартира была «убитая», но ее можно было выкупить — так и собирались, но не успели. Света жила с дочками в квартире, пока те не вышли замуж, а второй муж — в доме у своей матери. Его сын-подросток, Санька, стал Свете как родной. Сначала они хотели выкупить ту убитую квартиру, потом решили, что нужен дом. Так-то у Светы был огородик недалеко от квартала девятиэтажек, но хотелось побольше хозяйство.

Дом купить не успели. Квартала девятиэтажек и огородов в Купянске больше нет. Мужа Света в последний раз видела 17 декабря 2025 года. На следующий день она с пасынком Санькой перешла границу с Россией.

«Мы купили тарелку и смотрели российское ТВ»

Пасынка Света чаще зовет не по имени, а «Ребенок» или «Малой». Ему 22 года. Последние десять месяцев они живут в гостиничном номере в «Платане»: две кровати, кресло, тумба с телевизором и картонная коробка из-под мультиварки. В коробке хранится всё, что удалось нажить. Десять месяцев назад из вещей у них был только Светин ингалятор, она астматик. Мультиварку пристроили в санузле между унитазом и раковиной, чтоб самим готовить, а не ходить в ресторан с пластиковой миской.

— Раньше мы все кушали в столовой, — объясняет Света. — А потом там прошла какая-то инвентаризация, [выяснилось, что] то ли вилка пропала, то ли ложка. Сказали на нас. Будто мы присвоили. И сказали, чтобы мы в судочки еду брали и уходили к себе. Ну, там питание всё равно плохое. А нам терять уже нечего. Всё, что можно, мы потеряли. У нас осталась только жизнь, которую нам и то не дают наладить.

Жизнь в Купянске Света вспоминает тепло. Только коммуналка, жалуется она, была высокая, но это по всей Украине так. Осенью 2013 года по телевизору рассказали, что в Киеве случился Майдан. Телевидение в Купянске было, конечно, украинское, но многие ставили спутниковые тарелки, чтобы смотреть российские каналы. Так что Света отлично знала, что на самом деле происходит в мире.

— На украинских каналах 24 на 7 шла украинская пропаганда, — морщится она. — Из каждого утюга, просто уже тошно было. Мы купили тарелку и смотрели российские.

Хотя всю жизнь Света прожила в Украине, язык она не знала. В советской школе на Полтавщине украинский особо не учили, в независимой Украине он тоже был ей вроде как без надобности.

— Ну извините, не учила я украинский язык на Полтаве, — разводит она руками. — Это везде, по всей Украине так было. Западную Украину мы не берем, там же пшеки.

По официальным данным, в Полтаве 85% жителей называли родным языком украинский, только 14% — русский. В Купянске украинский считали родным 78% жителей. Но Света не знает, что там официально, по-русски у них говорили все и везде.

— И зачем мне на старости лет учить украинский, если даже в Конституции Украины было сказано, что можно свободно общаться на русском? — усмехается она. — Когда у меня дети пошли в школу, я, чтобы сделать уроки с ними, задачки переводила на русский язык, у них уже было два языка, украинский и русский.

После 2014 года, говорит Света, в Украине началась «украинизация», буквально заставляли всех переходить на мову. Но, видимо, не так уж сильно заставляли, потому что ни Света, ни ее муж, ни свекровь по-украински не заговорили.

Со временем они стали подумывать, что дом нужен не в Купянске, а где-нибудь под Воронежем. Для начала подыскивали работу в России, благо никто не мешал украинцам ездить на заработки. Но тут случилось 24 февраля 2022-го. Через три дня Россия сама пришла в Купянск.

— Да, Россия пришла сама к нам, — повторяет Света. — И хорошо так они зашли, можно сказать, без потерь для города. Ну, были там небольшие… Но это ж всё можно восстановить.

«Мы легли спать при России, а проснулись…»

Теперь мы знаем, что российские войска «хорошо зашли» потому, что мэр Купянска Геннадий Мацегора фактически сдал город, чтобы «избежать человеческих жертв и разрушений». Света рассказывает, что «всё прошло так хорошо только потому, что российские военные благородные и очень вежливые. Они даже консервы раздавали купянчанам. А еще молоко, и крупу, и хлеб возили с местных заводов бесплатно». Почему жизнь вдруг так поменялась, что продукты пришлось получать на раздаче, а не покупать в магазинах? Света об этом не говорит.

— И как бы всё решилось само собой, мы оказались в России, уже не надо было уезжать, — продолжает она. — Муж заключил новый договор на железке, у них прошло собрание. Сашка, пасынок, устроился работать на выдаче гуманитарки в «Единой России». А теперь оба они по Украине в розыске СБУ как коллаборанты. К свекрови домой эсбэушники приезжали, искали их. Мы их спрятали в Петропавловке у тетки, туда СБУ боялись ездить, потому что сильные обстрелы были.

Но обвинения в коллаборантстве, розыск, тетка в Петропавловке — это всё случилось позже, осенью 2022-го. А весной Света и ее семья радовались новой жизни в Купянске. Пусть и с раздачей молока и комендантским часом с 20.00 до 6.00.

— Мы жили обычной нормальной жизнью, — рассказывает она. — Если вам что-то станут наговаривать на российских военных… Я даже на своем опыте могу сказать, как было на самом деле. У меня соседка была, у нее два сына отбитые. Да, их на подвал сажали. Ну а зачем они в комендантский час были на улице? Что нормальным людям делать в комендантский час?

Адекватных людей не трогали. А внучку мою даже в российских новостях показали, когда был праздник у нас на площади. Там был концерт, внучке было пять лет, она танцевала с российскими флажками в розовом платьишке.

А потом, вздыхает Света, случилась беда: в сентябре 2022-го Украина отвоевала Харьковщину, в Купянск вошли ВСУ.

— 7 сентября мы легли спать еще при России, — вспоминает она. — Ночь была очень громкая, самолеты какие-то летали. Мы просидели почти всю ночь в коридоре. Спать легли под утро, а в шесть я уже проснулась. Стою на кухне, пью кофе, смотрю в окно, а на улице зеленые человечки с синими повязками и написано: «Поліція». На украинском. И начался ад.

Российский «мэр» Купянска не договаривался с наступавшими войсками, он просто сбежал. Российские войска пытались не отдать город. Их отбросили к Волчанску, но Купянск остался досягаем для обстрелов. Начались бои за Купянск. В этих боях каждый день погибали мирные жители. 25 сентября были убиты сразу 26 человек, среди них 13 детей, 3 октября при обстреле больницы погибли двое, врач и медсестра. Света не сомневается: по городу, который заняли ВСУ, стреляли только ВСУ. Не могла же Россия бить по гражданским.

— У вэсэушников же не было понимания, где Россия, куда они отошли, — объясняет Света. — ВСУ рассчитывали, что российские войска еще там. У меня возле дома танк стоял. Провокаций очень много было…

К этому времени из Купянска уехали все, кто хотел и мог выбраться на подконтрольные Киеву территории. Или дальше, на Запад. Многие дома опустели. Света в своей квартире осталась одна, дети уже были в Европе, а муж и пасынок прятались в Петропавловке.

— С весны 2024-го я уже жила без окон, у меня в квартире просто были вместо окон натянуты одеяла, стекла вылетели после прилетов, — рассказывает она. — У нас на всю девятиэтажку оставалось человек шесть. Те, кто хотел в Украину, уехали в первые полгода. Остальные или не могли, или ждали Россию. Я не могла уехать из-за мальчиков (мужа и пасынка. — Прим. ред.). Они бы первый блокпост не прошли, они же в розыске были в СБУ. Пока была Россия, столько людей договоры с ней подписали, их начали ловить. Кого расстреливали, кого арестовывали, кого пытали. Ну, люди так говорили, сама я не видела. Вэсэушники нас всех называли ждунами.

«В ночь с третьего на четвертое начался ад»

Как-то весной 2025-го ракета взорвалась рядом со Светиным домом. Два подъезда сгорели. Светин уцелел, рано утром она вышла собрать с лестниц обломки.

— Для нас обстрелы, ракеты — это уже нормально было, — усмехается она. — Лежу и слушаю: так, полетела ракетка. Я по звуку слышала, где она сейчас ляпнется. Мы в этой каше варились. Домов целых уже почти не было, мой тоже был почти весь разрушен. И тут свекруха звонит: у меня знакомые с машиной с прицепом, давай, пока есть возможность, тебя ко мне перевезем.

Дом свекрови находился в частном секторе. Света перевозила туда вещи двое суток. Только консервных банок взяли с собой 300 штук. Запасы бытовой химии, туалетной бумаги, зубной пасты, щеток, мыла — пять больших коробок. В других коробках макароны, крупы, мука.

— До фига было вот таких коробок, — она рукой показывает на ту, в которой они теперь держат все свои вещи. — Мы же готовились долго жить у свекрови, понимали, что быстро это не кончится. Я и одеяла связала, чтобы утепляться, когда в подвале будем сидеть.

Еще неделя ушла на то, чтобы перевезти из Петропавловки мужа и пасынка. Света торопилась собрать вместе всю семью.

— Чтобы, когда Россия придет нас забирать, мы были все в куче, — объясняет она. — Мост через реку уже был перебит, мы велосипедами подтаскивали всё к переходке, таскали вниз, потом вверх.

Это было в июле. Россия всё не приходила их «забирать». К концу октября они доели последних уток во дворе у свекрови.

— В ночь с третьего на четвертое ноября начался ад, — продолжает Света. — За нами двое суток гонялся дрон.

Света уверена, что дрон был украинский, «Баба Яга». Описать подробно не может, но точно знает — по звуку.

— Они специально запускали дроны ночью, чтобы мирных уничтожать, — уверена Света. — Мы ж для вэсэушников — коллаборанты и свидетели их преступлений.

Дом свекрови сгорел. Пасынок прятался в погребе и едва там не погиб.

— Мы со свекровью еле вытянули малого с погреба, — говорит Света. — Над погребом сарай загорелся, а крышка у погреба железная, она горячая, плюс, видать, ее воздухом втянуло. Он ее изнутри еле открыл, у него были ожоги на руке, ожоги на лице. Но у нас в подвале всё лечилось: у меня была большая дорожная сумка, в ней всё, от таблеток от поноса до капельниц. Шприцы, антибиотики, сердечные — всё было. У меня два года мединститута, первую медпомощь оказать могу, а лекарства я заранее скупляла.

Пока вытягивали из погреба пасынка, у свекрови выпала сумка с документами и сгорела. Стали собирать всё, что уцелело. В доме оставаться уже нельзя было. Тут снова дрон налетел, пришлось бежать в подвал соседского дома.

— Так мы прятались по пустующим подвалам двое суток, — продолжает Света. — Сначала к одним соседям. Там дом разбомбили — мы к другим. Потом нам повезло, погода была пасмурная, дроны не летали. Мы перебегали между домами, пока не нашли целый погреб. Его еще гараж прикрывал и деревья.

В этом погребе Света и ее семья собирались переночевать, а потом двигаться в сторону России. Они были уверены, что Россия уже рядом, в часть Купянска уже вернулась, надо только дойти.

Разработали несколько маршрутов. Но выйти не получилось.

— Когда спускались в тот погреб, я ногу подвернула, и пришлось нам там просидеть полтора месяца, — рассказывает Света дальше. — У людей же в погребах у всех запасы. Вода у нас была техническая. Плюс дождевая. И баллон мы нашли небольшой с газом. Дроны летали так, что мы даже в туалет высунуться не могли. Но когда утром начинало сереть, они затихали. Ночные уже не летали, дневные еще не вылетали. В это время мы вылезали наружу и варили кастрюлю макарон. Потом еда закончилась, вода стала заканчиваться, и мы решили выходить.

«Мне не легче, у меня там папа лежит»

Шли они вчетвером: Света, ее муж, свекровь и пасынок. Наступил декабрь, было холодно. Света натянула на себя трое штанов, четыре свитера, жилетку, три пары носков. Так же оделись пасынок и свекровь.

— Легче всех у нас был одет мой муж, — добавляет Света. — У него подштанники были, рабочие штаны с железки, толстовка и ветровка. Он на себе две сумки тянул, сказал, что ему и так тепло.

Расстояние, которое в мирном Купянске можно было пройти за 40 минут, они преодолевали двое суток. Двигались мелкими перебежками от дома к дому. Почти вышли из частного сектора, впереди уже виднелись многоэтажки. Тут снова налетели дроны.

— Мы забежали в офисное здание, там в полуподвале нашли закуток, как туалет, — продолжает Света. — Смогли хоть погреться. Баллон газовый у нас с собой был.

Еще они несли сумки с документами, сумки с лекарствами, сумки с продуктами. Всё, что уцелело из вещей и что нашли в пустых погребах.

— Раньше я часто прокручивала всё это в памяти, — Светлана вдруг прерывает рассказ, замирает, несколько секунд смотрит в одну точку, потом встряхивает головой. — Сейчас, наоборот, стараюсь что-то как бы упускать.

Наступило 11 декабря, они дошли до спального микрорайона. Думали, там можно укрыться от обстрелов.

— Мы решили наискосок дворами идти, ближе к подъездам, — объясняет Света. — А там трупы, обломки — вот это всё… Тяжело было идти. Но так перебежками двигались. Там снаружи-то дом как дом, а заходишь — внутри всё выбито до первого этажа, только каркас остался. В один такой мы заскочили, под стенками постояли, пока дрон не улетел. Другой дом поцелее был. Там мы приготовили покушать, поужинали, переночевали. Утром позавтракали, сумки подхватили и двинулись.

Они только вышли из подъезда, когда вокруг снова началась пальба. Света успела заметить, что стреляют из окна на шестом этаже. Она закричала, чтоб их не трогали, они мирные. В этот момент упал муж. Потом упала свекровь. Санька бросил сумки и забежал обратно в подъезд, Света за ним. Следом заползла свекровь, ее ранило в ногу. Света хотела выскочить за сумкой с лекарствами, чтобы перевязать свекровь. Санька изо всех сил держал ее.

— Я вырывалась, а он мне [кричит]: «Мне не легче, у меня там папа лежит, но нельзя выходить», — опускает глаза Света. — Потом свекровь говорит: «Уходите оба, останетесь живы». Мы с ней попрощались и начали выходить. 

Я так и не знаю, был мой муж ранен или погиб. И не знаю, выжила ли свекровь. Надеюсь, что они живы. Было же такое, что людей спасали? Могли в плен взять…

Дальше они шли вдвоем и налегке. Все сумки с едой и документами остались у дома, где упал муж. Уже ясно было, что Россия в Купянск не вернулась, надо двигаться дальше.

— Когда мы убегали между деревьями, прямо по нам было два выстрела, — рассказывает Света. — У Саньки слух хороший и реакция, он в сторону — и я в сторону. Успели перебежать в частный сектор на том конце города. Я упала в канаву, переждала, пока стреляли. Потом к Саньке переползла. Мы с ним сидели минут десять в каком-то доме. У меня истерика началась.

Вы не поймете, как это. Ты смотришь на человека, он еще живой и говорит тебе: уходите, может, хоть вы останетесь живы. Я в церкву хожу, мне батюшка сказал: «Это не твой грех, что ты ее оставила».

Но мне тяжело на душе.

«Из ста обученных военных возвращаются двое-трое»

Километров десять они шли по берегу реки, потом опять услышали дрон.

Прятаться было негде, бежать не было сил. Санька написал на листках бумаги, что они мирные. Они стояли у реки с поднятыми руками и держали листки бумаги.

Дрон оказался российским. Развернулась целая операция по спасению двух беженцев, стремившихся в Россию. Света говорит, что ее даже показали потом по телевизору.

— И в телеграме ролики есть, как Саня дронам показывает записки, — добавляет она. — Мы шли за дроном, через полтора километра нам скинули рации, стало полегче. Везде были мины-лепестки, кругом лежали трупы, всё это нам надо было обойти. Потом, когда с нами разговаривали в ФСБ, один человек сказал: по этой тропе, где мы шли, из ста обученных военных возвращаются двое-трое.

Еще три дня, продолжает Света, провели в блиндажах у российских военных. Там им подтвердили: в захваченном украинцами Купянске стреляют по людям и бомбят мирные дома, конечно же, только ВСУ. Россия пытается вернуть город и скоро даже вернет, но без таких зверств. Потом приехал представитель военно-гражданской администрации (ВГА), временно (до возвращения Харьковской области в состав России) размещенной в Краснодаре. Он предложил Свете с Сашей пункт временного размещения в гостинице.

— Он сказал: будете, мол, жить там как у бога за пазухой до конца СВО, а может, раньше и сертификаты дадут на жилье, — рассказывает Света. — Мы обрадовались. И пока ехали, он всё расписывал нам, какая тут будет красота. А у нас же с собой ничего уже не было, только то, в чем одеты, и мой ингалятор.

Так они оказались в гостинице «Платан» вместе с другими беженцами из Харьковской области. В Краснодаре они прошли процедуру под названием «установка личности». Саше вручили паспорт. Он еще раньше подавал документы на российское гражданство, и тут выяснилось, что документ готов, ждал его в Валуйках. Света смогла получить только вид на жительство.

— В миграционной службе девушка мне говорит: гражданство, мол, вам не положено, потому что нет подтверждающих документов, что вы проживали на территории Украины, — говорит Света. — Я объясняю ситуацию. А она смотрит на меня и говорит: «У вас же ж родственники там остались, пусть передадут документы». Я ей говорю: «Девушка, я даже не знаю, живы ли они, мы убегали от обстрела».

Она отвечает: «Если вам что-то не нравится, можете возвращаться к себе на Украину».

Без паспорта, с одним ВНЖ, Света не может устроиться на работу и снимать квартиру. А когда российские власти начнут выдавать беженцам сертификаты на жилье — а они ведь обязательно начнут, раз обещали, — Света не сможет получить документ.

В апреле этого года в гостиницу «Платан» приехали представители администрации Краснодарского края, собрали беженцев и объявили: этот ПВР закрывается, его обитателей переведут в другой. Предложили на выбор: хостел для дальнобойщиков в Белореченске, душ и туалет на этаже, или общежитие в станице Полтавской, где постоянно работает ПВО.

— Гостиницу хотят перепрофилировать под какое-то министерство, тут кабинеты будут, — говорит Света. — Приходили дяденьки в костюмчиках, встали так, показывают в нашу сторону: «А этих убрать». Смотрели на нас как на мусор. Но мы же не виноваты в том, что с нами происходит.

Спрашиваю, кто, по ее мнению, виноват. Света молчит какое-то время, смотрит на меня, прищурившись.

— Сказала бы я вам, куда «Орешник» направить, — отвечает сначала тихо и со смешком, а потом начинает говорить всё громче, почти кричит: — Если б не Америка с Европой, было б у нас всё нормально. Им Россия никогда не давала покоя. Каждые сто лет пытаются Россию развалить, наматывают сопли на кулак, потом скулят по своим норам. Россия — большая страна, у нее свои ресурсы, армия передовая, свое ВПК. А это самое главное!

«Люди смотрели на город и плакали»

Среди тех, кому придется выезжать из гостиницы в Краснодаре в станичный хостел, есть студенты, поступившие в вуз без общежития. Им тоже обещали, что в этом ПВР они смогут оставаться «до конца СВО». Есть школьники, только привыкшие к новым классам. Есть старики. Самая тяжелая ситуация в семье Славы, Яны и их сына Миши (фамилию не называют). Летом Слава узнал, что у него рак. Четвертая стадия с метастазами, последняя. С тех пор он привязан не столько к номеру в «Платане», сколько к онкологическому диспансеру и обезболивающим.

— Мы вообще не ожидали, не готовились, что война будет, — растерянно говорят Яна. — Вспоминать страшно. Начинаешь нервничать, переживать, плакать.

Яна очень худая. За то время, пока болеет муж, она похудела еще на 13 килограммов. Ей самой впору скорую вызывать, постоянно теряет сознание. Сын опекает обоих родителей.

— Миша ходит то отца нянчит, то меня, то лекарства выбивает, — улыбается Яна. — Всего для нас добивается.

Слава почти всё время лежит. Ему тяжело сидеть, на шее у него жесткий ортез для поддержки позвоночника. Рак добрался до позвонков, и без ортеза Слава не может держать голову. Но разговаривать лежа он не хочет. Опирается руками о кровать, садится, здоровается. Голос у него тонкий и тихий. Слова даются с трудом, он их подбирает старательно и произносит медленно. Ему хочется говорить.

— Хочет себя героем показать, — внимательно смотрит на него Яна.

Их семья тоже из Купянска. У Славы там был небольшой бизнес, магазин бытовой техники. Яна помогала мужу и ухаживала за старым папой. Когда они бежали из Купянска, папу сразу забрать не смогли: мост, по которому надо было за ним ехать, уже был взорван.

— И мы никогда уже не увидимся, — у Яны дрожит голос. — Папа там умер. Ухаживать за ним было некому. Я звонила, каждый день была борьба за него. Договорилась с волонтерами, что его вывезут к нам. Но папа в Россию не хотел. И мне кричал, что я не дочка ему, раз сюда поехала. Так его там настраивали. Папу перевезли в Харьков — сначала в общежитие, потом в дом престарелых. Там он провел одну ночь, а наутро его уже не стало.

В феврале 2022-го, когда в Купянск зашли российские военные, жизнь в городе, по словам Яны, не очень-то и поменялась. Даже Славин магазин продолжал работать. Правда, не очень понятно, кто покупал тогда бытовую технику.

— Нормально мы жили, — пожимает она плечами. — Продуктов не хватало, но военные нам помогали. Привозили машинами продукцию и с молочно-консервного комбината, и с хлебного. 

Пенсионерам и инвалидам раздали по десять тысяч рублей. А вот с Украины нам не было никакой помощи, разве что частники ездили за лекарствами, но потом прекратили.

Почему Украина не помогала людям в захваченном Купянске? Яна удивленно смотрит на меня: ну, наверное, не хотела помогать?!

«Нормальная жизнь» длилась с февраля по сентябрь 2022-го. Восьмого сентября начались бои за Купянск, на следующий день Слава, Яна и Миша уехали, не успев взять даже вещи.

— Прилет был прямо рядом с нашим домом, — вспоминает Слава. — Окна все вылетели. Мы побежали в чем были. Я — в шлепках, в машину прыгнули и уехали. Думали, что через неделю вернемся. Отъехали километров на семь, увидели, что завод горит, взрывы везде.

— Вместе с нами ехало много машин, — подхватывает Яна. — И люди все плакали. Всё горело вокруг, дым был, страшно было. Люди останавливались на трассе, выходили из машин, смотрели на город и плакали. 

Мы надеялись, что всё скоро уладится, но ВСУ наступали лавиной. Россия отошла, а они туда зашли. И всё. Как-то моментально, за два дня всё случилось. Неожиданно.

Ехали они в сторону границы с Россией. Больше было некуда, в другой стороне только обстрелы и взрывы. К полночи добрались до границы. Куда дальше — не знали. Не успели подумать.

Как проходили границу, ни Яна, ни Слава не говорят. Потом им сказали, что неподалеку есть поселок с домом культуры, где можно остановиться. Они нашли поселок, провели остаток ночи на стульях в зале ДК.

— А дальше куда? — продолжает Яна. — Мы не знали, что существуют ПВР. У моих родителей был знакомый в Рязанской области, я позвонила ему. Его семья нас приютила, мы жили у них неделю. Они очень хорошие люди, кормили нас, нам даже неловко было. Но остаться в поселке мы не могли, работы там для нас не было, а нам надо было как-то снимать жилье. Муж у меня родом из Московской области, там нас приютила его одноклассница, несколько месяцев мы жили у нее на даче. Потом прослышали, что во Владимире есть ПВР, где нас примут.

Во Владимире Миша поступил в колледж. В Харькове он учился в университете радиоэлектроники, в колледже хоть специальность была примерно та же. На четвертом курсе ему объявили, что диплома не дадут. Потому что нет школьного аттестата.

— Мы созванивались с Харьковом, но оттуда не могли выслать аттестат, — говорит Яна. — Его только в руки дают. Не ехать же в Харьков. Нам объяснили, что его на границе сразу расстреляют за то, что он в России был.

А потом их выселили из владимирского ПВР. Объяснили, что финансирования на беженцев в регионе больше нет.

— Теперь то же самое здесь повторяется, — криво улыбается Яна. — А тогда нам предложили ехать в Краснодар. Сказали, хорошая гостиница, кормят. Много чего наобещали. Мы всё бросили, тем более с учебой у Миши не получалось, и рванули сюда. А здесь с учебой тоже не получается. И аттестата нет, и гражданства нет у Миши.

Яна со Славой очень любят Россию, они быстро получили гражданство. 

Сыну делать российский паспорт не стали. Кто-то подсказал Яне, что парня тут же заберут в российскую армию.

— А я не хочу сына потерять, — закрывает глаза Яна. — Я уже отца потеряла, сына потерять я не могу.

Давать юноше призывного возраста ВНЖ вместо паспорта российские власти не хотят. Объясняют так: он уже подавал на гражданство РФ в Харькове, и хотя та заявка аннулирована, Мишины данные по-прежнему содержатся в каком-то реестре, из которого их никак нельзя изъять. Так что он и не иностранец, и не россиянин, раз в три месяца продлевает миграционную карту, работать и учиться ему нельзя.

В марте этого года, когда семья осела в краснодарском «Платане», у Славы стала подниматься температура. Сначала они подумали, что это от стресса, пережитого за прошедшие месяцы.

— Мы пошли к терапевту, он направил на рентген, рентген показали затемнение легких — думали, что пневмония, — рассказывает Яна. — Три месяца Славе не могли поставить диагноз. Пять раз пытались взять биопсию. Наконец сделали КТ, и выяснилось, что у него рак. И так уже всё было затянуто, что на лучевую терапию, как нам сказали, идти поздно.

Сейчас Слава привязан к лекарствам, которые надо получать в Краснодаре. К онкодиспансеру, который находится в городе. К анализам, которые надо сдавать раз в две недели, чтобы продолжать лечение. К КТ, на которую надо ездить раз в три месяца.

— Если на новом месте не окажется диспансера, где всё это есть, я просто не знаю, что делать, — потерянно говорит он. — Я до больницы просто не доеду.

«Наш президент Владимир Владимирович»

Когда Слава не мог получить лекарства, ему очень помог Геннадий Кукса. Писал письма, бегал за документами. Это в его характере. Он тоже беженец из Купянска, живет в «Платане» на втором этаже. И больше всех сражается за то, чтоб их оставили в покое, как обещали. А обещали им, что в этой гостинице они «до конца СВО».

Гена родился в Купянске и жил там 32 года. Сейчас ему 36. 

Четыре года назад он в последний раз закрыл дверь своей квартиры, забрал маму из ее дома, взял свою девушку и увез их в Россию. Нет уже ни его дома, ни дома его мамы, а ключи у него до сих пор с собой.

— Мы жили обычной жизнью, — рассказывает он. — У нашей семьи было три квартиры. Двух из них уже полностью нет. Одна вроде бы сохранилась, там пока активных боевых действий не было. Но это недалеко от Харькова, так что мы прекрасно понимаем, что там будет. Как и с Волчанском, как с Купянском, если какое-то чудо не произойдет.

Гена ждет, что Харьков станет российским. А с ним и Купянск, и вся область.

— Я такой по воспитанию, по своим убеждениям, — серьезно произносит он. — Мы, грубо говоря, откровенно ждали Россию. У нас с каждым годом всё хуже и хуже становилось, тарифы на коммуналку росли.

Гена родился в независимой Украине и немного знает язык. На Харьковщине говорить по-украински не требовалось. В 2014 году Гена наблюдал за «крымской весной» и думал, что никогда не потребуется, потому что так же, как Крым, к России перейдет Харьковская Народная Республика и с ней Купянск. Тогда не получилось. Новая надежда появилась у Гены в феврале 2022-го.

«СВО», а войну России с Украиной Гена называет только так, началась для него с подрыва мостов в Купянске. В шесть утра они с подругой проснулись от «громких хлопков».

— Накануне было объявление, что спецслужбы Украины проводят какие-то контртеррористические мероприятия, — рассказывает Гена. — Как сейчас помню, 23 февраля вечером я пришел домой и слышу, что какой-то гул стоит. Подумал, может, трактор едет. Ну а какой трактор в феврале? Смотрю в окно: едут бэтээры украинские через город. Ну а в шесть утра началось: бах, бах. Мне звонит одноклассница с Харькова, кричит: Гена, Харьков бомбят, Чугуев бомбят!.. В общем, жизнь с шести утра поменялась кардинально.

О том, кто именно бомбил Харьков, Чугуев и Купянск, Гена не задумывался.

— Это неважно, — настаивает он. — Ну послушайте… Когда начинается специальная военная операция… С 2014 года наш президент... — и уточняет: — Наш президент Владимир Владимирович Путин. Когда началось [противостояние] на Донбассе, что мы слышали с экранов телевизора? — объясняет он. — Наш президент Владимир Владимирович 

Путин восемь лет, с 2014 года, говорил: давайте договариваться, давайте договариваться. Восемь лет! Ну вот представьте: вы ребенку говорите, говорите, он не слушает, не слушает, ну, в конце концов приходится дать ему по жопе! Так и здесь.

Ребенок — это в его понимании страна, где он родился и прожил всю жизнь.

— Мы же всё видели в средствах массовой информации, — продолжает Гена. — У нас дома тарелка стояла спутниковая, показывали российские каналы. Там и музыка, и все концерты, и праздники. И фильмы советские, на которых я вырос.

«Те, кто против России, — это люди с кастрюлей на голове»

Российские войска, входившие в украинский Купянск в 2022 году, Гена встречал с радостью. До сих пор вспоминает, какими вежливыми были эти люди, как полюбили их купянчане.

— Заходит солдат в магазин и ноги вытирает на входе, — проникновенно говорит Гена. — Со всеми здоровается, скупляет то, что ему необходимо. Вежливо. Вот недаром их называют «вежливые люди». Когда идет эта мощь армии, когда идет впереди командир, а за ним идут солдаты… Люди встречают их: ребята, мы вас ждали. А они говорят: отойдите от нас, по нам будет лететь, мы не хотим, чтобы вас зацепило. Понимаете, что это дорогого стоит? Военные отдавали детям последнее, сухпайки отдавали.

Почему в мирном городе детям вдруг понадобились военные сухпайки? Гена об этом думал, у него есть ответ: жалко, что Россия не предупредила украинцев о скором приходе.

— Ну а как иначе? — разводит он руками. — Началась СВО, всё закрылось, паника у людей, хаос. Ну а жить-то надо. Кто-то разве предупреждал? Сказали бы нам, что через три дня в шесть утра начнется СВО, мы бы хоть продуктами запаслись.

До войны Гена работал в украинской сотовой компании, ездил налаживать связь по всей области. В марте 2022-го на место украинского оператора пришел российский под названием «Миртелеком», и Гена просто выполнял прежнюю работу по новому договору. В офисах появилась новая охрана, их стерегли «ребята из группы Вагнера».

— Я пошел на сотрудничество с Российской Федерацией, — сообщает Гена. — Потом украинские, скажем так, власти обвинили меня в коллаборантстве, в пособничестве русским и так далее. На меня ярлыков навешали столько, что мне не вернуться в тот же Харьков, пока туда не вернется Россия.

Что было неприятно в тот период — не все прежние знакомые продолжали с Геной разговаривать.

— Были такие, кто был настроен против России, — признает Гена. — Грубо говоря, люди с кастрюлей на голове. Но они такие и есть. То же самое среди моих знакомых: раньше общались все дружно, а СВО началось — на пальцах одной руки можно пересчитать.

К этому Гена относился спокойно, хотя понять прежних приятелей не мог.

— Знаете, когда человек, с которым ты 10–15 лет знаком, начинает говорить, что нас освободили от всего, типа от дома… — он разводит руками. — А я говорю им: ну при чем тут мои политические взгляды, мое отношение к Российской Федерации к тому, что произошло? 

Ты в этом виноват? Нет. Я в этом виноват? Нет. Та бабушка, тот дедушка виноваты? Ну вот так геополитика сложилась в нашей стране, в Украине. Время пройдет — нас рассудит. Зачем же наши отношения, которые были 10–15 лет, ополитичивать?

«Сложившая геополитика» заставила людей уезжать из Купянска, и это тоже Гену огорчало.

— Чисто по процентному соотношению не скажу, но да, стали уезжать, — соглашается он. — Поначалу-то все были «здрасьте, здрасьте». А потом многие в Украину выехали, тогда еще были коридоры через Печенеги (гуманитарный эвакуационный маршрут в Харьковской области), там дамба стоит. Кто хотел, тот уезжал, никто никого не держал. В Россию тоже калитка была, многие через нее поехали в Европу.

Зато те, кто остался в Купянске, по наблюдениям Гены, были в большинстве довольны. Во всяком случае критики в адрес России он больше не слышал.

— Мы жили спокойно, пока у нас была российская армия, — говорит он. — Мы ходили, передвигались. Ну, комендантский час был с восьми вечера до шести утра, ну и что? Люди начали записываться на выдачу паспортов, начали готовиться даже на референдум. Говорили, что так будет, как в Крыму.

До референдумов, «как в Крыму», Харьковская область не дотянула трех недель. Восьмого сентября ВСУ начали заходить в Купянск.

— Еще шестого вечером мы с ребятами стояли на стадионе, приехали российские военные на пикапе и спрашивают, где тут переночевать, — вспоминает Гена. — Ну и в ходе разговора говорят: мы из Балаклеи вышли. И тут у нас у всех ступор. Как вышли? Почему вышли? Они говорят: не бойтесь, мы Купянск не отдадим. Мы тогда как-то мимо ушей всё пропустили, не придали значения.

8 сентября Гена пришел, как обычно, в офис, а там «ребята из группы Вагнера» стали советовать: если есть возможность, дня на три из Купянска лучше уехать.

— Так мы и поехали с моей девушкой и с мамой: дня на три, максимум на неделю, — вздыхает Гена. — Никто ж не верил, что такое может быть. Взяли то, что получилось взять: трусы, носки. Уезжали в шортах, в тапочках. Ну и документы с собой были.

На те «три дня или неделю», пока Россия вновь не займет Купянск, компания «Миртелеком» предложила своим сотрудникам пансионат «Малахит» в Ялте. Для 150 человек сняли два корпуса.

— Выходишь на балкон, а перед тобой море, — вздыхает Гена. — Это не передать словами, как красиво.

«Три дня» сильно затянулись. Гена продолжал работать в своей сотовой компании в Крыму, его посылали налаживать связь на других «новых территориях». Женщины в его семье оставались без работы. В октябре 2023-го Генина девушка предложила переехать в Белгород, там у нее мама. И они оставили Крым.

— Всё-таки Белгород поближе к дому, — добавляет Гена, — Тогда как раз российские войска начали возвращать утраченные территории, и мы думали, что скоро вернемся в российский Купянск. 

Знаете, мы с моим очень хорошим товарищем возили гуманитарную помощь в село, которое Российская Федерация тогда уверенно контролировала. Подъезжаем, а там остался указатель: Харківська область. Это, конечно… Это тяжело было в плане моральном. Мы взрослые мужики, но реально комок в горле.

«Сирена могла длиться 30 минут»

В декабре 2023 года Белгород подвергался массовым обстрелам со стороны Украины. Под Новый год на катке у центральной елки погибли дети.

— Начался настоящий ужас: обстрелы, сирены, — качает головой Гена. — В день могло быть по три обстрела! Мама таблетки от давления листами ела, я не мог на это смотреть. К тому же люди из города массово уезжали, и работу найти не получалось. А даже если найдешь, не доберешься до нее: город не такой большой, но проехать из одного конца в другой — это занимало много часов. Если сирена, то автобус останавливается и все пассажиры в укрытие уходят. А сирена могла длиться 30 минут.

Тогда Гена и его мама решили уезжать в Краснодар. Им предложили места в ПВР. Со своей девушкой Гена с тех пор не виделся, она осталась в Белгороде.

— Когда приехали в Краснодар, я спросил у представителя ВГА: не получится ли, что мы полгода тут поживем, а потом нам скажут: давай до свидания? — рассказывает он. — Нам четко сказали: вы здесь будете до окончания СВО. Именно здесь, в этом ПВР.

Выселять их начали через год. Впервые слухи о том, что в беженцев попросят из «Платана», появились в конце 2025-го. Сначала это были только разговоры сотрудников гостиницы. Через три месяца о будущем выезде говорили почти открыто. В мае 2026-го беженцев вызвали на собрание.

— Нас просто загнали в угол, — говорит Гена. — Пришли две женщины из администрации, сказали, что решение принято, показали распоряжение, что нас повезут в другие ПВР. В Белореченской один туалет на всех, а в Полтавской то прилеты, то отлеты, там ПВО стоит, мы же от этого и бежали. У нас тут старики, студенты, дети, у нас онкобольной. Мы к губернатору ходили, у нас ответ есть, что срок действия ПВР на данный момент не приостановлен…

30 сентября им продлили регистрацию еще на один месяц. Что дальше — неизвестно.

Беженцы успели написать письма Путину, Медведеву и в «Единую Россию». Они верят, что Россия в беде не оставит. Не зря же они так ее ждали.

Ирина Стрельникова, специально для «Ветра»