«Миграционная тюрьма по сравнению с лагерем показалась раем»

Как реформа политубежища в ЕС сделала его практически недоступным для россиян

Вот уже почти три месяца в ЕС действуют новые правила предоставления убежища. Граждан РФ, для которых доля положительных решений по заявлениям оказалась ниже установленного порога, теперь могут направлять в ускоренную процедуру, что по сути означает меньше времени на сбор доказательств кейса преследования и обжалование отказа. Особенно сильно это ударит по политическим эмигрантам, говорят эксперты.
«Новая газета-Европа» рассказывает, как изменилась система убежища в ЕС и через что теперь приходится проходить россиянам, пытающимся получить защиту.

Реформа века

С 12 июня в Евросоюзе официально вступила в силу реформа системы предоставления убежища — Asylum and Migration Management Regulation (AMMR). Обсуждение изменений продолжалось почти два десятилетия — фактически с тех пор, как ЕС приобрел современный облик после расширения на восток и принятия Лиссабонского договора. В мае 2024 года европейские институты утвердили создание Единой европейской системы убежища (GEAS), а спустя два года новые правила вступили в силу.

Одно из главных нововведений — разделение просителей убежища уже на внешней границе ЕС после семидневного предварительного скрининга. В ускоренную процедуру, которая должна занимать не более трех месяцев, будут направлять тех, чьи шансы на получение международной защиты считаются низкими. Это касается людей, отказавшихся предоставить необходимую информацию о себе, граждан стран, признанных ЕС безопасными (например, Египта, Туниса или Бангладеш), а также государств, чьи граждане получают убежище менее чем в 20% случаев. По данным Eurostat, в эту категорию теперь попадает и Россия: в 2024 году положительное решение получили 18,1% российских заявителей.

Преодолеть этот порог сегодня удается лишь немногим странам. Самые высокие показатели одобрения заявлений — у граждан Афганистана, Венесуэлы, Сомали, Эритреи и (по данным до смены власти) Сирии: в этих случаях защита предоставляется в 80–90% случаев. Украинцев реформа практически не затрагивает, поскольку они по-прежнему пользуются режимом временной защиты. Доля положительных решений по заявлениям граждан Беларуси также остается существенно выше, чем у россиян.

Еще одно принципиальное изменение — замена Третьего Дублинского регламента. Раньше заявление на убежище можно было подать только в первой стране ЕС, через которую человек въехал в Союз. Теперь механизм предусматривает перераспределение просителей убежища между государствами-членами, чтобы нагрузка распределялась более равномерно, а не ложилась преимущественно на страны внешней границы — такие, как Италия или Греция. Министр внутренних дел Германии Александр Добриндт (CSU) назвал реформу шагом к «порядку и контролю» в миграционной политике и сигналом о том, что Европа изменила курс.

При этом государства смогут отказаться принимать свою квоту просителей убежища, выплачивая вместо этого компенсацию — около 20 тысяч евро за человека. Эти средства предполагается направлять странам, которые согласятся принять дополнительное число беженцев. Впрочем, механизм не отвечает на вопрос, что произойдет, если большинство стран предпочтут именно финансовую компенсацию, а не прием людей.

Опасения и претензии

У новой системы уже немало критиков, причем иногда их претензии прямо противоположны. Одни считают, что мигранты всё равно будут массово покидать приграничные центры и двигаться дальше вглубь Европы. Правозащитники, наоборот, опасаются, что людей станут месяцами удерживать в условиях, мало отличающихся от закрытых учреждений.

Еще одна проблема — отсутствие единых стандартов статистики и учета. Как и во многих других сферах, все 27 стран ЕС собирают и передают данные по-разному, а критерии классификации заявителей могут различаться. Из-за этого даже долю одобрений заявок, от которой теперь зависит ускоренная или обычная процедура рассмотрения, подсчитать непросто.

Дарья Дудли из берлинской инициативы Demokrati-Ja и организации «Репортеры без границ», поделилась с «Новой-Европа» данными о том, Россия не дотянула до заветного порога еще меньше.

— Среднее по больнице за 2025 год у меня вышло 19,74%. Ирония судьбы — если бы еще 42 преследуемых россиянина в прошлом году получили убежище в странах ЕС, Россия бы вышла из «серой зоны» и не попала бы уже с 12 июня под ограничение. <...> В ходе этих занятий математикой я узнала много нового. Например, что у Евростата просто невозможная база статистики. Сайт не обновлялся, по ощущениям, годов с 90-х, и найти на нём нужные цифры нельзя не то что без рюмки водки, а даже с тремя профессорскими титулами. Видимо, поэтому у коллег из Антивоенного Комитета вышло 19,2%, а у меня 19,74%.

При этом разброс между странами остается огромным: где-то россиянам одобряют менее 10% заявлений, а где-то — каждое четвертое.

Проблема новой системы — не столько скорость, сколько формализация процедуры, рассказала нам правозащитница проекта «Консулы Антивоенного Комитета» Маргарита Кучушева.

— Многие кейсы, например, в Германии, и правда рассматриваются год, два, иногда больше. За это время человек успевает достроить кейс, найти документы, получить поддержку НКО или адвокатов. Теперь же вместо детального рассмотрения с учетом всех факторов предлагается ограниченный набор вопросов и критериев, в которые человек должен попасть, — говорит Кучушева. — Если в момент интервью у него нет достаточно убедительных доказательств, даже сильный кейс может развалиться. Сокращаются сроки обжалования. А в Германии довольно много успешных апелляций именно потому, что суды часто замечают, что ведомство что-то не учло или рассмотрело слишком поверхностно.

Дарья Дудли обращает внимание и на еще одну новацию, которая потенциально позволит с порога отсекать очень существенную часть потока беженцев из РФ.

— Особенно тревожными выглядят положения о третьих и «безопасных» странах. Новый подход расширяет возможности отказа в рассмотрении дела в ЕС, если у заявителя имелась «связь с другой страной». 

Трактовка может оказаться очень широкой, что на практике может затронуть чуть ли не каждого заявителя из России, так как очень многие успели побывать в Грузии и Армении или прилететь из Турции.

По ее словам, даже известные жертвы политического преследования могут проиграть дело не потому, что их история вызывает сомнения, а из-за формальных ошибок: неточностей в датах, описании маршрута въезда или отсутствия части документов к моменту интервью.

Дополнительную сложность создает и сама реформа: новый Пакт представляет собой сложнейшую систему взаимосвязанных регламентов, ссылок и исключений, разобраться в которой непросто даже юристам. Это неизбежно увеличивает пространство для административного усмотрения (если не сказать произвола): начиная с сотрудников, проводящих первичный скрининг, и заканчивая миграционными ведомствами и судами.

Тревогу усиливает и общий политический контекст. На фоне ужесточения миграционной политики некоторые страны ЕС уже в открытую обсуждают создание центров для просителей убежища за пределами Союза. Италия, например, построила два таких объекта в Албании. Поскольку информации об условиях в этих центрах наружу просачивается немного, правозащитники опасаются, что в итоге на волне принятия AMMR будет создана чуть ли не евросоюзная система «концлагерей-лайт» — на аутсорсе в сопредельных странах.

Наконец, скепсис вызывает и способность европейской бюрократии просто-напросто осуществить реформу, которая предполагает совершенно новый алгоритм обработки таких массивов данных. Совсем недавно в ЕС торжественно запустили единую систему цифрового пограничного контроля EES. Она должна была ускорить прохождение паспортного контроля без штампов и ошибок из-за «человеческого фактора», но вместо этого автоматика и ПО оказались настолько «сырыми», что это привело к коллапсу с многочасовыми очередями на паспортном контроле в крупнейших европейских аэропортах. Если такие трудности возникли при проверке обычных туристов с паспортом и визой, что говорить об обработке тысяч индивидуальных дел о предоставлении убежища.

Сколько человек это затронет?

Если не считать ковидные 2020-й и 2021 годы, страны ЕС ежегодно регистрировали около 10–15 тысяч заявлений на убежище от граждан России. После начала полномасштабной войны этот показатель вырос, хотя и не так резко, как многие ожидали: с 2022 года он держится на уровне примерно 15–20 тысяч заявлений в год.

Как новая система повлияет на этот поток, пока предсказать невозможно, говорят в проекте «Консулы Антивоенного комитета».

— Под новую процедуру точно попадут новые заявления (количество которых напрямую зависит от ситуации в стране — если будет новый кризис, например, вторая волна мобилизации, обращения возрастут кратно); пересмотр дел по новым обстоятельствам или в другой стране, — рассказал представитель проекта.

По мнению «Консулов», очень сильно возрастет процент отказов. Учитывая, что кейсы рассматриваются в ускоренном порядке, очень сложно будет приложить документы о новых обстоятельствах, например, если человек с момента подачи получил повестку.

— Это означает что при первичной подаче у заявителя должен быть готов хорошо оформленный кейс, со всеми доказательствами, письмами поддержки, докладами… Не всем это доступно, — дополнили в организации.

В Дрездене на пути от центрального вокзала в Старый город есть знаменитая церковь Кройцкирхе. После предыдущего миграционного кризиса в ЕС (сирийского в 2015-м) ее священники устроили там необычную инсталляцию. В гигантском квадратном проеме главной лестницы (на колокольню храма) они повесили многометровые бумажные рулоны с распечатанными таблицами. Первая колонка — имя, если известно. Затем страна происхождения. Пункт назначения в ЕС. Место и причина смерти. Дата. Информагентство, откуда взята информация. Помимо тонущих в Средиземном море несостоявшихся беженцев из Северной Африки, есть и тысячи задохнувшихся в фурах дальнобойщиков на Балканах. Замерзшие в багажных отсеках рейсов из Африки в Париж, Франкфурт, Лондон, Мадрид и Амстердам. Покончившие с собой, погибшие от поножовщины или передозировки уже на европейской земле — в лагерях для беженцев в Нидерландах и других странах.

У тех, кто пытается въехать легально, истории, как правило, менее драматичны. И всё равно процесс получения обычного политубежища и до этой реформы был экстремально тяжелым. Исключение составляют спецпрограммы — например, гуманитарные визы, но требования к портфолио документов там еще строже, а число одобренных кейсов еще ниже. В 2023–2025 годах их сравнительно активно (сотни в год) выдавала россиянам Германия, сейчас в еще меньших объемах продолжает выдавать Франция.

Именно поэтому в общем потоке переезжающих в ЕС россиян, украинцев и беларусов именно этим путем всегда шел и идет до сих пор очень небольшой процент. По факту все, у кого были хоть какие-то существенные сбережения, востребованные профессиональные навыки и хорошее знание языков, связи в любой стране ЕС, выбирали другие типы ВНЖ: рабочие, фрилансерские, брачные и прочие. Через что приходится проходить тем, кто приезжает именно как политэмигрант, мы попросили рассказать нескольких человек.

Станислав и Александр (Нидерланды)

— Мне 38 лет. Мы с партнером уезжали и подавались в разное время. Уехали в сентябре 2022, но не из-за одной лишь мобилизации, там всё вместе сразу сложилось: и мобилизация, и очередное расширение анти-ЛГБТ законодательства, ну а последним доводом стал сбитый дрон, упавший на соседнюю дачу, когда я рядом на своей был. Мы четыре дня стояли в пробке на границе с Казахстаном, там пропускали очень мало в день. Печально, конечно, что пришлось всё бросить, между решением, что мы уезжаем и, собственно, выездом прошло всего два дня, но тогда ситуация диктовала необходимость.

Вообще маршрут до Нидерландов был сложный. Мы ведь ехали не куда-то, а откуда. Плана не было, все решения принимались по ходу дела. Последние пару лет до выезда мы жили в Воронеже, так что улететь было не вариантом, выезжали по земле. В Казахстане поняли, что он переполнен, и надо куда-то дальше, поэтому после на пути был Узбекистан, год в Турции, Черногория и Сербия. Только в Сербии решил, что мы едем в Нидерланды и запрашиваем защиту. В Схипхол прилетели в декабре 2023-го.

После российских госслужащих было ожидание, что это будет очень фрустрирующим взаимодействием, удивились отношению. Вообще миграционная тюрьма по сравнению с лагерем оказалась раем. Было ощущение, что все готовы помочь и поддержать.

Сейчас в процедуре уже дольше 2,5 лет, всё еще в ожидании второго интервью, но к данному моменту я себя уже не вижу в другой стране. Живу в пригороде Роттердама. Мы работаем, снимаем жилье и просто ждем, когда уже пройдет интервью, чтобы, имея статус, было возможным строить хотя бы среднесрочные планы.

Даниил и Алёна Сметанские (Франция)

— Сейчас мне 26 лет, моей жене 24. Я активист из города Петрозаводск, республика Карелия. Я бежал с женой из России в марте 2025 года, так как имел прямые угрозы преследования со стороны силовиков, а именно от сотрудника центра по борьбе с экстремизмом.

Путь во Францию был следующий — Россия–Турция–Грузия–Турция–Франция, пришлось сделать крюк, так как мы ожидали получения гуманитарной визы Германии в Грузии, но летом 2025 года Германия приостановила выдачу гумвиз, и наша помогающая организация (InTransit) предложила нам гумвизу Франции, мы получили визу в феврале 2026-го, 1 апреля уже подались на убежище во Франции.

Все социальные сотрудники общались с нами максимально корректно, после России у нас был даже небольшой культурный шок. Главная проблема с ними — это то, что они не всегда компетентны в некоторых вопросах. Иногда беженец, прочитав многие иммиграционные чаты, может знать про процедуры больше, чем они, и им приходится доказывать, что мы имеем право, например, на получение скидочной карты, на региональный транспорт. Мы несколько дней дискутировали с нашими работниками и предоставляли документы и статьи, что мы имеем на это право; но главное, что в итоге они выполняют свою функцию.

Сейчас мы в процессе ожидания интервью в профильном агентстве OFPRA, и адвокат нам пока не требуется для этой процедуры. Живем в Бордо, Новая Аквитания, в социальном жилье.

Информация про ужесточение условий мы узнали примерно в конце мая, нам повезло податься до даты 12 июня, у нас нормальная процедура, и мы надеемся, что ужесточения не затронут хотя бы тех, кто уже подался. Сами ужесточения мы считаем несправедливыми, для антивоенных россиян очень мало треков эмиграции, ожидание гуманитарной визы заняло у нас почти два года. Это ужасный срок, за который происходит всё, от отчаяния до депрессии.

Иван Демиденко и Алексей Суетин (Испания)

Мне 27 лет, моему партнеру 34 года. Я уехал летом 2022 года после начала войны. Я много лет занимался активизмом и работал в НКО, которое занималось неформальным образованием. Мы работали на основе принципов ненасилия, демократических процедур, толерантности. Я гей и в своей деятельности говорил о проблемах ЛГБТК+ людей в России и феминизме. Я бежал из страны, так как мне угрожало уголовное преследование. У меня есть блог про жизнь ЛГБТ людей на несколько тысяч человек.

Сначала я уехал в Грузию, а затем приехал с парнем в Испанию осенью 2025 по туристической визе. Я жил в Красноярске. Мой парень из Москвы, он уехал во время мобилизации в Грузию через Ларс. В конце 2025 года мы получили запись в полицию и получили документ о том, что мы хотим податься на беженство по ЛГБТ (это еще не сама подача). Затем нам назначили дату подачи и интервью. Это весна 2026-го. Подались на беженство только в мае 2026-го и получили основной документ о том, что мы просители убежища.

Офицеры в полиции общались очень вежливо. Адвоката у нас пока нет, но его можно попросить у местных НКО бесплатно. Только там большие очереди и это занимает много времени. От нескольких недель до месяцев можно ждать адвоката.

Основная проблема — это получить записи в полицию. Для этого мы использовали четыре телефона и четыре симки. Звонить в нашем регионе можно только в один день недели в определенное время. Нам понадобились две недели, чтобы получить запись. В это время мы без остановки звонили, пытаясь взять запись. И язык. Мы не знали языка, когда всё это делали. Сейчас немного уже понимаем, но до полноценного общения далеко.

Мы слышали про ужесточение законов в ЕС, поэтому стремились податься до этого. В нашем случае нам повезло и мы успели, поэтому не столкнулись с проблемами. Далее планируем идти получать бесплатного адвоката, чтобы он мог дополнить наш кейс и отправить документы в министерство. Ожидать решения в среднем до двух лет, если верить чатам ЛГБТК+ беженцев.

Что дальше?

Пока оценки правозащитников и юристов варьируются от осторожного беспокойства до крайнего возмущения.

Маргарита Кучушева из проекта «Консулы Антивоенного Комитета» считает, что первые выводы можно будет сделать уже в ближайшие месяцы:

— В следующие полгода мы увидим главное: как страны фактически интегрируют новые правила в свое законодательство и как правоприменение и новая система будут работать на практике. После этого можно будет точечно определить проблемы, которые будут касаться заявителей из России, и работать по ним — как с МИДами отдельных стран, так и комплексно через Европарламент и ПАСЕ.

Сам Антивоенный комитет уже пытается добиться смягчения последствий реформы. Политик Андрей Пивоваров направил в агентство ЕС по вопросам убежища обращение с просьбой разработать отдельные рекомендации и вывести из ускоренной процедуры наиболее уязвимые категории российских заявителей: представителей ЛГБТК+, дезертиров, журналистов и правозащитников.

Тем, кто сейчас задумывается о подаче заявления на убежище, эксперты советуют не принимать поспешных решений.

Правозащитник берлинской организации «Свободная Россия» Алексей Козлов говорит, что если у человека действительно сильный политический кейс, есть риск уголовного преследования и нет других вариантов легализации, стоит как можно быстрее проконсультироваться с профильными юристами и адвокатами.

— Но в остальных случаях я бы всё-таки советовал смотреть в сторону других оснований для легализации: работы, учебы, гуманитарных ВНЖ, фриланса, предпринимательства. Ужесточение политики убежища — общеевропейский тренд последних лет, мы видим его во Франции, Польше, Литве и других странах, — говорит он.

Дарья Дудли смотрит на реформу гораздо более пессимистично.

— Новый Пакт ЕС по миграции и убежищу по сути представляет собой не систему защиты, а многоуровневую полосу препятствий, где на каждом этапе заявитель рискует выбыть из процедуры еще до того, как его история будет полноценно рассмотрена по существу. При этом формально критерии предоставления убежища не изменились, но процедура изменилась радикально: времени стало меньше, процесс — сложнее, цена ошибки — выше.

По словам Дудли, в результате реформы сильнее всего пострадают не те, у кого есть ресурсы и альтернативы, а самые уязвимые: антивоенные активисты, дезертиры и отказчики, гражданские активисты — люди, действительно опасающиеся преследования и не имеющие возможности получить ВНЖ через работу, бизнес, учебу или семейные основания. Для многих из них убежище было не миграционной стратегией, а последним доступным способом получить безопасность.

— Новые миграционные правила Евросоюза — это победа абсурда над здравым смыслом, полное пренебрежение человеческими жизнями и человеческим достоинством, а также явное наплевательство на свои собственные заявления о поддержке Украины, о правах человека и верховенстве закона. Очевидно, что через новое миграционное законодательство Евросоюз уже на наших глазах придет к жесткой американской модели с массовыми задержаниями и правовым вакуумом для мигрантов, в том числе для россиян, — заключает правозащитница.