«Поговорить о том, что больно, а потом выпить чаю»

Интервью Светы Бень. Она записала самый отчаянный и спасительный музыкальный альбом этого лета

14 августа вышел альбом «Карова белая» — совместная запись белорусской поэтессы, певицы и режиссерки Светы Бень, ныне живущей в Берлине, и музыканта Евгения Кучмейно (он же — проект .K, tochka ka). Как и предыдущая запись Бень «Приём», сделанная вместе с электронщицей Галей Чикис, «Карова белая» — это песни эпохи катастрофы, времени общей и частной беды, каким-то удивительным образом находящие в сумраке и отчаянии ресурс для того, чтобы оставаться живым и сочувствующим. В «Карове белой» есть место и русскому, и белорусскому языкам, и наивному укулеле, и щемящей электронике, и тряпичному человеку, и журавушке, и многочисленным приветам мировой культуре. Редактор «Новой-Европа» Александр Горбачев созвонился с Бень, чтобы поговорить с ней о новом альбоме и о том, как жить.

«Когда я сажусь писать безнадежную песню, в ней всё равно вылезает какая-то надежда»

— Кажется, что всё, что вы выпускаете в последние годы, — это песни про совершеннейшую невыносимость происходящего, которые при этом как-то умудряются сохранить волю к жизни и даже как-то помочь слушателю ее обрести. 

— А я думаю, что это было основной темой вообще всего, что я всегда делала. Невыносимость окружающего мира — и желание как-то ее преодолеть и поддержать человека в этом мире. Раньше градус невыносимости был существенно ниже, но мне кажется, что «Серебряная свадьба» занималась тем же самым, просто в другом ключе, в другом градусе.

— А когда этот градус сменился?

— В 2014 году.

— Почему именно тогда? Для вас Украина всё изменила?

— Да. Украина всегда была для нас очень важной и любимой страной. Знаковым, волшебным событием в нашей жизни стало выступление на фестивале «Джаз Коктебель» в 2012 году. И среди украинских слушателей оказалось множество людей, который стали нам настоящими друзьями. Так что, конечно, события, произошедшие в 2014-м, не могли остаться неотрефлексированными. Возникло тяжелое состояние: было непонятно, как петь в этой ситуации, ведь мы знали множество личных историй наших друзей из Киева, Мариуполя, Одессы. До этого «Серебряная свадьба» мне казалась такой очень сильной группой поддержки для всех, кто переживает несчастную любовь, отсутствие денег, неудачи, провалы и другие обыденные обстоятельства жизни; способом посмеяться вместе над этим и как-то поддержать друг друга. А теперь это стало не таким существенным, как происходящее совсем рядом, с нами и с нашими близкими.

— И группа примерно тогда же и закончилась, после мини-альбома «Ag». 

— Да, возникло уже ощущение, что мы сделали свое высказывание, и на этом можно поставить точку.

— Как вам сейчас, в теперешних, еще более тяжелых обстоятельствах удается сохранять в своих песнях эту удивительную энергию? Мне кажется, это и есть какое-то чудо искусство — когда человек берет совершенно безысходную ситуацию, эмоцию или историю и умудряется разглядеть в ней какой-то свет.

— Честно говоря, я не знаю. Но я знаю одно: когда я сажусь писать безнадежную песню, в ней все равно вылезает какая-то надежда или надежда на надежду. И это не мое решение. Мне не разрешают писать по-другому.

— Можете привести какой-то конкретный пример, как это для вас работает? Меня вот лично очень зацепила песня «Вынесешь».

— Это такая, новая, недавнишняя вещь — я ведь очень медленно пишу, буквально по одной-две песне в год. Мы даже задумывались над тем, включать ли ее в альбом — слишком она выделялась на фоне остальных. Она же такая анекдотичная. Я очень много играла ее на концертах в последний год и всегда перед ней рассказывала историю про свою подругу, психологиню из Одессы, которая, выслушав мои горькие жалобы на тяжелую жизнь в Берлине, очень серьезно, без всякой иронии и сарказма, не желая меня поддеть, сказала: Бенечка, как это тяжело, как тебе там ужасно, я так хочу, чтобы ты приехала к нам, в Одессу, отдохнуть! В условиях ужасных бомбардировок, которые как раз были в это время, этот ответ звучал очень абсурдно, одновременно ужасно страшно и ужасно смешно.

И мне хотелось, чтобы эту песню пел хор вот таких психологов и вообще сияющих людей, которые работают с теми, кто пережил непереживаемое. Я рассказывала об этом и просила людей петь со мной хором — и они хором кричали «нет» и «вынесешь». Мне казалось, что такая песня может жить только на концертах, как живой диалог, а в записи она такая совсем наивная-простодушная — и друзья, которые любят более суровую музыку, говорили, что она уж очень легенькая. Но мы решили все-таки ее сохранить, и думаю, что не зря.

— Вы всё время говорите «мы», и это ведь действительно совместный альбом, у вас тут есть полноценный соавтор — Евгений Кучмейно из проекта. K. Расскажите, как получилась эта коллаборация?

— Женя — замечательный белорусский музыкант, который пишет глубокую, сложную, потрясающую музыку, очень интересно мыслит. Мне хотелось давно к нему обратиться как к аранжировщику, саундпродюсеру и вообще духовному наставнику, но как-то не возникало подходящей ситуации — к тому же я уже оказалась в Берлине, а он оставался в Беларуси. Но как-то раз мы отыграли небольшой совместный тур в Европе, много говорили. И дальше была волшебная ситуация: Женя услышал песню «Дух дышит» в моем наивном исполнении на укулеле и сразу сказал, что она ему напомнила фильм «Приговоренный к смерти бежал» Робера Брессона. А это не очень знаменитое кино, и я действительно его имела в виду — это фильм новой французской волны, снятый по реальным событиям про бойца французского Сопротивления, который бежал из гестаповской тюрьмы во время Второй мировой. Очень одухотворяющее кино о том, что чудо может произойти в непредсказуемый миг, чудо, как Божий дух, может дышать всюду, где ему вздумается. Такая почти евангельская не молитва, а просьба о спасении среди ужасности.

И когда Женя вспомнил этот фильм, мне было очень радостно такое сопряжение, такой резонанс. Я подумала, что, раз человек сразу попал на нужную волну, наверняка у нас что-то получится вместе. Так что мы сделали несколько совместных песен для концертов, а потом подумали, что надо это всё записать. Женя как раз уехал в Польшу: теперь у него в таком регионе на границе с Беларусью под названием Подляшье находится студия — фактически это частный дом, довольно маленький и хлипкий, дачного типа. 

И это оказалось большой удачей, потому что можно было приезжать, ходить в лес, жечь костер, гладить кошку, смотреть в телескоп на звезды и записывать музыку.

И вот у нас было несколько таких сессий. Зимой ударили жесточайшие морозы — я уезжала в теплый Берлин, а Женя продолжал сводить и играть, когда у него коченели пальцы. Потом началась ужасная слякоть, и из этого Подляшья невозможно было никуда выехать. А потом наступила ужасная аномальная жара, и Женя сводил, опустив ноги в таз, чтобы хоть чуть-чуть охладиться. В общем, всё это происходило через какие-то физические истязания, но Женя приложил героические усилия и сделал всё максимально хорошо. У меня бывает, что в руках музыкантов моя песня начинает звучать, как я не очень хотела. А Женя — при том, что в большинстве случаев это были его идеи, — сделал так, что будто бы я это сама придумала. Только я так не умею. Это удивительное, редкое взаимодействие.

— Вы выстраивали как-то композицию этого альбома? Мой коллега хорошо подметил, что он от довольно депрессивной первой трети в концу выходит — чисто по звуку — к какой-то легкости.

— Да, мы ровно так и планировали. Нам казалось, что сначала нужно поговорить о том, что больно, а потом попытаться выйти и попить чаю.

«Преданность своему детству, служение ему я хотела бы сохранить навсегда»

— Вы делаете искусство, которое поддерживает. А что поддерживает вас саму? 

— Я думаю, что всё. И самое страшное, и самое прекрасное вокруг дает нам вдохновение, если глядеть на это под определенным ракурсом. Чужое искусство — да, но и люди, неистребимое человеческое сияние.

— А есть какие-то конкретные примеры?

— Ну вот песня «Капитан». Она для меня начиналась как такой ироничный перевертыш. Существует старая советская песня «Капитан, капитан, улыбнитесь». А с другой стороны, есть знаменитый текст Уолта Уитмена «О, капитан! Мой капитан», который цитируется в фильме «Общество мертвых поэтов» — он произвел на меня большое впечатление в детстве. И люди, которые знают и любят этот фильм, когда я объявляю песню на концертах, начинают улыбаться, потому что понимают, к какому фильму и стихотворению идет отсылка. А потом я пою: «О, капитан, мой капитан… улыбнитесь», — и получается такое сочетание трех разных поддерживающих произведений искусства: стихотворения, фильма и песенки.

— У вас же вообще много цитат. В той же «Дух дышит», помимо Брессона, есть еще очень важный образ серой шейки — из сказки Мамина-Сибиряка, которую все читали в советском детстве.

— Да, как будто я прошу все мои книжки детства спрятать меня в какой-то свой уголок, чтобы они меня защитили, и все защитили: и мама, и сенбернар.

— А что для вас вообще значит детство? У вас очень много детского в песнях.

— Ну, у меня было очень сказочное детство, чудесное, замечательное и волшебное. Как будто такая отдельная жизнь, священная для меня, и я словно дала такой обет, что я постараюсь эту жизнь не потерять и не предавать. И всё остальное, что со мной происходило, я мерила тем, насколько сильно я это предала или насколько мне удалось потом после этого предательства вернуться обратно. Конечно, мне не хотелось бы, чтобы меня или то, что я делаю, воспринимали как что-то инфантильное. Но преданность своему детству, служение ему я хотела бы сохранить навсегда.

— А чем для вас отличается ребенок от взрослого? В чем секрет его взгляда на мир?

— Ну, у него такое магическое восприятие реальности, он верит в чудеса по-настоящему. Он внимателен к крошечным мелочам, радуется малому и видит картину мира еще не настолько искалеченной и загрязненной, как взрослый человек. Мне хотелось бы сохранять этот угол зрения.

Митрополит Антоний Сурожский, очень любимый мной деятель христианства, писал, что когда мы смотрим на человека и пытаемся познать его с любовью, мы видим его как сияющую икону, через которую горит свет. И поначалу мы видим этот свет очень ярко, а со временем цвет замыливается, икона замызгивается и как будто становится непрозрачной. 

Но этот свет всё равно есть! И мне хотелось бы никогда не терять эту оптику, даже если мы очень замызганы, совершенно разбиты и замазаны дерьмом.

— Вы еще как-то сказали, что человек ранен от рождения. Это детей тоже касается?

— Конечно. Мне кажется, душевное пространство ребенка настолько незащищенное, что любая мелочь, фраза, слово, спиленное дерево, убитый котенок оставляют глубокие борозды в душе. И про некоторые из них мы даже не помним, откуда они появились. Но эта восхитительная чистота, свежесть, интенсивность восприятия — она такая драгоценная! Конечно, у меня уже нет такой, но хочется хотя бы стремиться ее не потерять.

— Я еще прочитал где-то, что вы в детстве хотели быть волшебницей. Правда?

— Да. Космонавтом, Бабой-ягой, колдуньей, но лучше всего волшебницей. А еще я очень хотела быть ангелом-хранителем. Мчаться туда, где происходит беда. И когда я смотрела потом «Небо над Берлином» и «Ангел А», мне казалось: ну как же так, на их месте должна была быть я, а уже всё сняли, и меня не взяли на эти роли.

— В этом альбоме несколько песен на белорусском языке, хотя большинство все-таки на русском. И называется он тоже на белорусском. Есть в этом для вас какой-то жест?

— Ну, я всегда писала по-белорусски. Это мой родной язык, и для меня бесконечно важно прикосновение к нему, и большая радость находиться в кругу, где разговаривают по-белорусски. Но как поэтический человек я сформировалась именно в русскоязычной среде. То есть когда я пишу прозаические тексты или говорю, мне гораздо легче и комфортнее это делать на белорусском. А поэзия подразумевает вхождение в такое особое состояние, и это пока с белорусским языком происходит у меня трудно. Но иногда все-таки происходит.

А что касается названия… Как беларуска я, конечно, заинтересована в как можно более широкой репрезентации этого благородного языка. Но жестом я бы это не назвала. Скорее это получилось органично. «Карова белая» — это песня, с которой альбом начал двигаться, она как бы потянула его за собой вперед. И она в каком-то смысле главная в альбоме, потому что она про смерть, а смерть всегда главная — такая же главная, как и жизнь. Потому так и назвали.

«Это снова я! Я, черная дыра»

— Как вам вообще живется в Берлине? Он стал для вас домом?

— Вообще, я ощутила в последние годы, что всё очень временно, и я не хочу больше ни к какому месту привязываться. Я не скучаю по дому, я не буду скучать по Берлину, если его покину. Но я очень благодарна Берлину и очень его ценю и люблю. Он восхитительный, восхитительный фильм — про свободу и взаимовыручку, про отчаяние и надежду, вот про всё на свете. Как сказал один мой друг, Берлин — как океан: он нас бросает, швыряет, но обязательно выбросит на берег в последнюю минуту. И так и происходит. Этот город очень суров, но спасение, протянутая рука всегда найдутся.

— Я еще хотел спросить — простите, пожалуйста, — как вы пережили февраль 2022 года. У вас же, получается, за несколько недель случилось два чудовищных потрясения: смерть близкого человека и война. Как вы с этим справились?

— Знаете, когда началась война, я залезла в Тёмину машину, которая стояла во дворе, и вслух сказала: «Тёма, пожалуйста, скажи мне, что вообще делать и что происходит». 

Я посмотрела вокруг — и нашла в бардачке единственный предмет, который оказался явной подсказкой, ответом на эти вопросы.

Это был диск Егора Летова, на котором было написано «Праздник кончился».

И я подумала: раз кончился, то надо настроиться и действовать по-другому, непразднично. Это меня как-то укрепило. Потом я узнала, что у меня большие сложности: моего друга арестовали, я была вынуждена быстро покинуть Беларусь. Переезд меня тоже очень перенастроил, и мне было уже некогда скучать, тосковать или заниматься саможалением. А вскоре после этого мы с Галей Чикис приступили к созданию альбома «Приём». И это оказалось для меня огромной, чудесной помощью, за что я Гале бесконечно благодарна. Запись этого альбома была немыслимой терапией, выйдя из которой я чувствовала себя уже человеком без суицидальных наклонностей.

— А вы будете продолжать с Галей что-то делать?

— Мы периодически путешествуем, вместе играем концерты. Но у Гали свои многочисленные, замечательные, очень яркие проекты, поэтому у нас даже не находится времени сесть и сделать что-то еще. Хотя мы записали одну песню как смешной эксперимент. Мы поехали в детский лагерь, и у нас была задача сделать песню на ходу — что-то такое легкое. И мы стали размышлять вот над чем: есть фильм «Звездные войны», но нет фильма «Звездный мир». И придумали вместе с детьми песню с припевом: «Кончились звездные войны, начинается звездный мир». Мы сыграли ее на детском празднике, потом записали, дети там подпевают. И вот уже несколько лет мы хотим эту песню выпустить, дети уже успели повзрослеть, а мы никак. Уже были готовы выпускать, но как раз начались разговоры о перемирии, и было как-то нелепо легкомысленно петь, что начинается звездный мир во время таких трагических пертурбаций. Так что мы не решились, пока что песня лежит у нас в запасе.

— А какие у вас сейчас еще новые проекты? Вы же не только музыкант, у вас и стихи, и проза, и спектакли. Я читал много про ваш замечательный спектакль «Безработное дерево» — о дереве, которое злой директор парка выгнал с работы. Есть ли что-то новое?

— У этого спектакля прекрасная судьба: нам предложили сделать по нему книжку, и она вышла в издательстве Sam Tam Books. А на Болонской книжной ярмарке, самом большом европейском фестивале детских книг, она попала в сотню лучших книг года — это была большая радость для них. А сейчас мы делаем спектакль «Десять признаков того, что вы попали в черную дыру», скоро в Берлине будет премьера. Это такая научно-поэтичная постановка.

— То есть это буквально про черную дыру?

— Да, но в то же время про черную дыру, которая вокруг и внутри нас.

— А кто герой? В «Безработном дереве» вы буквально были деревом.

— Это снова я! Я, черная дыра. Я прихожу на прием на психотерапевту и вспоминаю детство. Меня исследуют в научной лаборатории. Всё на свете происходит — со мной и с артистами, с которыми мы вместе это играем.

— Мы с вами говорим в дни, когда исполняется ровно шесть лет белорусским протестам 2020 года. То, что вы вынуждены были уехать из страны, — тоже последствия тех событий. И честно говоря, мы все в этом очень давно — и вы, которой пришлось бежать из Беларуси после того, как протесты подавили, и мы, уехавшие из России после начала войны, и тем более люди в Украине. И часто возникает ощущение, что ты в этом застрял навсегда. Как вы на это смотрите?

— Я думаю, что при всем ужасе и тяготах этого времени в нем есть один существенный плюс. Мы учимся жить в текущем моменте. Не слишком привязываясь к прошлому, потому что невыносимо это всё время перекручивать в голове. И не имея никакого ясного видения будущего. Поэтому можно очень четко быть в данном, настоящем моменте, не отвлекаясь.

— Ну а у вас бывают моменты, когда кажется, что всё в жизни зря?

— Постоянно. Я живу в этом состоянии. Но, как говорят у нас, живым в гроб не полезешь. Надо продолжать действовать.